В 1991 году далеко за городом нарезали земельные участки под сады. В воскресные дни город пустел. Одноногие, хромые, с палочками, косые, учителя, врачи, артисты, инженеры, доценты, профессора – все устремлялись к своим «дачным» наделам. Уехать весной на электричке было проблематично. Машинист хрипел: «Дайте дверь закрыть – вода в Оби холодная, глубокая и со льдом ещё – купаться рано!» От горькой шутки смеялись, пытаясь в вагонных дверях протиснуться в салон. Если не удавалось, безнадёжно сползали на перрон. Часто, стоя на одной ноге, дышали в носы друг другу все 40–60 километров – кое-кто умудрялся даже досыпать.

Отученный от собственности, народ поверил, что спасение от нищеты и голода – в земле. Он ещё не знал, что земля закабалит и станет лишь иллюзией достатка. Вера, что земля накормит, исчезала по мере того, как дорожали железнодорожные билеты. Землю – иногда уже со строениями – бросали многие: «Себе в убыток». От окончательных разочарований удерживали существовавшие ещё кое-какие льготы на билеты – для реабилитированных, инвалидов и ветеранов труда.

Для Юриной семьи землю взял отец Ларисы, мне оставалось взять для Алиной. Попросила надел недалеко от правления, старого вагончика, и председатель выделил участок в восемь соток. Сват, отец Сергея, вывез на самосвале со старого нашего огородика на Новосиликатном кое-какие трубы, деревяшки, проволоку.

Освоение нового участка началось с большого костра из обильно растущей полыни. Тяжелее всего было выдолбать ямки под ягодники: плодородная земля – в глубину штыковой лопаты, за нею – спрессованная глина, что плохо поддавалась рукам.

Однажды в начале недели во второй половине дня решила я высадить грушу и сливу. Сошла с электрички – всё небо в зловещих тучах. Низко, будто в беспокойной очереди, напирали они друг на дружку. Изумлённо остановилась – 53 прожила, а такие клочья видела впервые. «Может, всё же переждать на «вокзале», что без окон и дверей?.. А вдруг до дождя успею?» – и заторопилась: ходьбы до «сада» не более пятнадцати-двадцати минут.

Сделала дренаж, высадила саженцы, но, едва закончила, сила ветра захлестнула и пролились первые капли. Поспешила из «сада» – успеть «на вокзал» до дождя, но за первыми каплями щедро сорвались другие. «Ждать электрички долго, одежду надо бы сохранить сухой!» – и ринулась к соседнему участку, на котором кое-как были сколочены доски под туалет. С крыши хлестал разорванный целлофан.

Я уже не успевала. Густая, тёмная стена дождя была рядом. Ещё надеясь успеть спрятать одежду в целлофан, поспешила раздеться наголо, но в это время холодная стена обрушилась на тело – я скрючилась, пряча у живота одежду. Ливень, обжигая, стучал по спине вперемежку с градом. Минут пять я продержалась, замёрзла, равнодушно разогнулась, медленно оделась и под шквальным дождём поплелась к «вокзалу».

Две женщины, прятавшиеся под крышей, заставили снять и выжать одежду. Мокрая, она чуть-чуть согрелась у тела. Электричка пришла лишь через два часа.

Непредсказуемость природы заставила подумать о крыше над головой. Самой построить землянку было не под силу, закупить лес не хватало денег: цены подскочили до тысяч – зарплату и пенсии выдавали в сотнях… Не регулярно.

На заводе у Бориса делали для садов миниатюрные домики, настоящие теремочки. В 20 тысяч, они были ценой всей жизни. К декабрю – времени, когда, благодаря инфляции, появилась бы возможность набрать нужную сумму, – домик можно было вывезти по ещё неглубокому снегу, и я усиленно делала на пирожках «бизнес». Но, не выдержав перенапряжения и недосыпаний, заболела.

В это время приехала из района по своим делам Вера. С её помощью я и поднялась. Медленно пошла её провожать. Мы сидели в купе и тихо разговаривали, а мимо с большими сумками шныряли женщины, предлагая мороженое.

– Ничего не производят, а деньги имеют большие, – заметила Вера, – вот чем промышлять надо.

– Может, попробовать?

– Почему бы и нет!

И я попробовала. Купила сумку-холодильник, наложила в неё первые 30 «эскимо» и пошла по вагонам. Преимущество этого «бизнеса» было очевидным. Менее трудоёмкий, он давал возможность высыпаться.

К этому времени в садоводстве образовался кооператив, что варил большие железные ёмкости под воду. Денег для дорогого бака – «золотого», шутили садоводы – уже хватало. Бак сварили прямо на участке, опрокинули на бок (воды ещё не было), так что в этом «домике» можно было прятаться теперь от непогоды. В проливной дождь я прекрасно однажды в нём выспалась, эхо града о железо не помешало. Проснулась – всё умыто, сияет солнышко, а я сухая.

Яркой звёздочкой в мечтах маячил домик, и к нему я шла, преодолевая усталость. После школьных занятий, не заходя домой, отправлялась к киоскам с мороженым – успеть закупиться. В морозильник холодильника (камеры не было) входило ровно шестьдесят – столько и покупала. В 23.00. торопилась к поезду. Возвращалась за полночь. Не считая деньги, замертво падала, чтобы утром подняться на работу или, если не было уроков, уехать в сад. По пути из сада покупала опять мороженое – к ночным поездам. И так каждый день – без выходных, без праздников: сад – огород – работа, работа – сад – огород.

В одну из суббот в серый дождливый сентябрьский день папа Лео и Борис поехали со мной, чтобы залить фундамент под домик. Весь день в плащах по измороси носили они по раскисшей земле вёдра с тяжёлым раствором.

– Зря ты на этот скворечник нацелилась, надо было сразу нормальный дом ставить, – глухим от усталости голосом произнёс Борис.

Папа Лео не согласился:

– Нормальный домик. Ей хватит.

– Вот именно – ей! А если Аля с Сергеем вернутся?

– Будет маленьким – другой построят, на первое время будет, где от непогоды укрыться.

На папу Лео было жалко смотреть: ноги от усталости заплетались. И, тем не менее, на отдых у бака он не присел.

– По дождичку залили – крепким будет фундамент, – оглянулся, уходя, Борис.

Незадолго до Нового года завод организовал доставку домика в сад, так что с весны появлялась у меня возможность оставаться даже на ночёвку. Летом папа Лео, Борис и Юра, окончивший к тому времени вуз, пристроили из привезённых досок летнюю кухню. Хозяйка «теремка», я чувствовала себя богатой.

Страна размежёвывалась. Презираемое когда-то слово «бизнес» было теперь у всех на слуху, оно вытеснило из лексикона знакомое и привычное ранее «спекулянт». Количество иностранных слов с каждым днём всё прибавлялось – грибы так не всегда растут после дождя. Непонятные «рэкеты»[22], «дилеры»[23], «киллеры»[24] вначале всех пугали, но вскоре даже беззубые старики усвоили их звучание и значение. Совестливый мир ушёл на дно, оставив на плаву представителей преступного мира: грабежи, пожары, убийства стали ежедневным явлением.

Если раньше продавалось легко, то теперь, словно из-под земли, возникал амбал и требовательно спрашивал: «Где твоё, тётка, разрешение?» Услыхав впервые этот вопрос, я огрызнулась: «Тебе мороженое? Так прямо и сказал бы!» Амбал ухмыльнулся: «Ладно, торгуй, только на первом пути не стой!» Торгашей становилось всё больше. Я производила впечатление робкого, интеллигентного человека, и они меня жалели – предупреждали о надвигающейся опасности или раскрывали «секрет» беспрепятственно торговавшего матершинника: «Он их купил» или: «Они его купили».

Заработный «бизнес» изматывал, и я решила заняться репетиторством. Оно давало удовлетворение для души (физически тоже было легче), но денег, к сожалению, приносило меньше. Неделя была строго распланирована: три дня в школе, три – для занятий с абитуриентами, студентами, старшеклассниками и выпускниками школ, выходной съедали бытовые дела и сад.

Для поддержания в нём порядка хватало пока одного дня – фруктовые и ягодные ещё не плодоносили, а огородных было пока немного. Изматывала борьба с сорняками, что на плодородной и влажной земле поднимались, как на дрожжах. Всё мшисто затягивалось травой – пропалывать приходилось каждую неделю. Облегчение от физических перегрузок приносило лишь наступление зимы.

Все, которых зимой я репетировала, сдали экзамены, и посыпались телефонные звонки; надобности искать детей уже не было – сами находились. Работа, репетиторство, сад, редкими вечерами ещё и «бизнес» с мороженым – так я и жила.

В городе открылся новый банк «Горный Алтай», он предлагал огромные проценты. Люди ещё верили – понесли. Верила и я – тоже понесла. Слушая разговоры о риске, которому подвергали себя вкладчики, не очень расстраивалась: «Деньги левые», и в секрете этих «левых» не открывалась даже родственникам.

Как прошла зима, заметить не успела. Ранней весной шли мы с соседями с электрички. Дорога была, как не высушенное после стирки бельё, а за лесополосой огромным спящим медведем ещё белел чистый снег. Небо поражало ровной голубизной, воздух – прозрачностью и свежестью. Садоводы делились новостями и впечатлениями о прошедшей зиме.

«А всё-таки хорошо на земле. Нет той суеты, когда мороженое продаёшь», – думала я, шагая по влажной тропинке сада к своему «теремку».

– Ты что на чужой сад домик поставила? – раздался голос с соседнего участка.

– Почему чужой? Это мой участок.

– Мне лучше знать, с кем я землю брала – мы, энергетики, учредители этого садоводства!

– Не знаю, только участок был брошенный. Я прошлым летом даже яблони успела посадить.

– Знаю я вас – председателю взятку дала!

– Взятку – зачем? Свободной земли и без того много.

– Старый хозяин все равно тебя прогонит!

Я замолчала, но дрожь негодования не проходила. У меня была возможность отдохнуть в «теремке» – обида за «взятку» гложила. Агрессивная соседка не унималась – ворчание парализовывало, и я отправилась к другой соседке за утешением.

– Ня пяряживай. Она тут то ль с племяшом брала, то ль ишшо с кем. Нам како дело – лишь ба траву ня пладили. У ей два года, как одна трава растёть – пусть мовчит! Как бы яё саму ня прогнали!

По словам этой маленькой женщины, сварливая соседка была когда-то бывшим профсоюзным начальником и со «всемя шишками знакома».

Какое-то время мы не сталкивались. Приехала однажды – мужчины у самой межи закладывали камни под фундамент для её дома. Я подошла, поздоровалась.

– По уставу положено отступать от межи на три метра. Пока не поздно, прошу перенести камни.

– Да кто ты такая, чтобы мне указывать? – казалось, на всё садоводство, закричала она. – Ты что – не знаешь, кто я? Приди ко мне в кабинет – там и поговорим!

– В кабинет к вам мне незачем приходить, и знать, кто вы такая, тоже незачем. Садоводка, вы обязаны подчиняться уставу. Тень от вашего дома ляжет на наш участок, и тут расти ничего не будет.

– Твоих указаний только не хватало! Убирайся отсюда, немка недобитая! Мой сад – где хочу, там и строю.

– Вы вынуждаете меня идти в правление – за помощью.

– Зря вас в войну, фашистов проклятых, не добили. Ходят тут – землю топчут! На птичьих правах, а ещё указывает… Радуйся, что землю дали!

Работавший люд разогнулся скандал послушать. И тут с соседнего участка худенькая маленькая женщина загремела голосом Левитана:

– Ты каво это тут хфашисткой обзывашь? Ты хде тут хфашистов увйдяла? Да ты сама перва хфашистка и есть – орёшь на всё садоводство! Не на мяне напала. А ты чаво стоишь? – обратилась она ко мне. – Иди у правление. Ишь, думат управы на няё нету!

Пришёл председатель с членами правления и приказал, согласно уставу, перенести границы дома.

«Столько лет прошло – почти забыла, что немка. Надо же – старое опять всколыхнулось! Исключение она из правил или закономерность? – размышляла я в электричке. – Когда же закончится эта кислая жизнь – простокваша?»

В субботние и воскресные дни народ в садах копошился, как в муравейнике, с той только разницей, что в муравейнике тихо. Во вторую половину воскресного дня люди, напоминая пёструю демонстрацию, направлялись к электричке, радовались, когда удавалось в неё втиснуться. Вёдра, рюкзаки, сумки, тележки затаскивались подчас по головам, и, когда в переполненном вагоне удавалось примостить своё ноющее и совсем уж как-то по-животному уставшее тело, человек в сладкой истоме блаженно закрывал глаза, радуясь, что час-полтора – столько уходило на дорогу – может находиться в покое.

Каждый выгадывал место, чтобы к моменту прихода электрички оказаться у двери вагона. Первых заталкивала напиравшая сзади толпа. В числе таких «счастливчиков» оказалась однажды и я. Радость, что удастся, возможно, занять свободное место, подогрелась, когда ещё из тамбура услышала:

– Адольфовна, иди сюда!

– Адольфовна?.. – застряла от удивления в дверях толстушка. – Эт чо ишшо за Адольфовна?.. Откеда?

Не реагируя, я радостно упала на сиденье рядом с Григорьичем, севшим ранее на одной из остановок. Когда-то он работал инженером в Куете, а сейчас, как и большинство пенсионеров, купил сад, завёл в нём пасеку, и весь был поглощён этим «хобби». Толпа вталкивала толстушку в вагон. От ненавистного имени, выплывшего из небытия после полувекового забвения, она, похоже, лишилась сил и поэтому вновь застряла, но на этот раз уже в тамбуре при входе в вагон. Её туманные глаза вцепились в мои, как бы желая удостовериться, что обращались ко мне.

– Чо встала? Проходь! – проталкивала её напиравшая толпа.

– Да тут «Адольфовну» – посадили! – недовольно крикнула она, забыв и про усталость, и про то, что надо бы занять место, не замечая, что её беспощадно толкали.

– И чо? Да уйди ты отседа! – требовательный голос всё же несколько осадил её враждебность.

– Вы чо? Откуда таки «Адольфы?.. Ты, чо ль, Адольфовна? – клещеватым взглядом впилась она.

– Я…

– Немка, чо ль?

– Немка…

– Михайловна! – крикнули ей. – Ты ж не выстоишь! Иди – мы на тебя место заняли!

– Да тут, понимашь, тако дело… Ты хто такая? – требовательно обратилась она ко мне.

Властный громкий голос вынудил людей приглушить голоса. И в установившейся тишине я громко произнесла:

– Ты же слышала – Адольфовна.

– Адольф – это ж Гитлер! А ты хто?

– А я… его дочь! – вызывающе съязвила я, ожидая реакции.

После секундного оцепенения вагон расхохотался, а с меня схлынула внутренняя напряжённость. Люди с недоумением, любопытством и весёлым интересом приглядывались ко мне. На раздававшиеся реплики: «Молодец: не испугалась!» – «А чо? Може, и дочь?» – «Какая там дочь – ты посмотри на неё!» – «Да не было у него детей!» – «Немка всё ж…» – «Ну и что?» – я реагировала уже с улыбкой. Некоторые, узнавая во мне знакомую, успокаивали: «Не переживай, Адольфовна. Ну, дура дремучая попалась – что с неё возьмёшь?»

Толстушка, навострив к нам свои локаторы, подсела на свободное место. Перемигиваясь, мы с Григорьичем громко радовались встрече, делясь новостями и какими-то садоводческими находками. Наш житейский разговор о бытовых делах снимал, я чувствовала, у толстушки напряжение и, когда мы подъехали к городу, она, повернувшись к своим, длинно выдохнула:

– Надо ж – нормальна женшшина, а Адольфовна! Послушать – дак наша и наша! Никада б не подумала, шо встренусь с живой Адольфовной. От жисть – выкинет же тако!

Приехала домой, вымылась и, чтобы отвлечься от горьких мыслей, включила телевизор. По второму каналу беспрестанно крутили рекламные ролики администрации края. Народу предлагались облигации жилищного займа – одно-, двух– и трёхкомнатные квартиры. Новость поглотила – неприятности отодвинулись. Набранной суммы не хватало даже на однокомнатную, но срок покупки облигаций заканчивался в конце года. «Если постараться, к тому времени можно и набрать», – с оптимизмом подумала я и заторопилась в банк – доложить сумму.

Пришла – у двери огромная очередь. Все хотели счёт не пополнить, а закрыть – ожидалось, что банк вот-вот «лопнет». Тревожно защемило: «Неужели все мучения были напрасны?» Надеясь снять деньги, люди записывались в длинную очередь – записалась и я. Ранним утром ближайший очередник ежедневно проверял списки. В тревоге прошло беспокойных полтора месяца. И вот (наконец-то!) я у заветного окошечка: в рубашке, видать, родилась – на следующий день двери банка закрылись для клиентов навсегда.

Сумма, вроде, и большая, однако её ни на что не хватало, а мечта об однокомнатной квартире грела… Польстившись процентами «Русского Дома Селенга» (его раскрутка шла вовсю), опять рискнула – сумму хотелось приумножить…

Ела всухомятку. На ходу. Себя не жалела. Ни для Ларисиных родителей, ни для родителей Сергея квартирный вопрос не существовал – они предоставляли детям карабкаться по жизни самим. Наверное, это правильно. Но, вспоминая собственную тоску по родительской помощи, мне хотелось облегчить старт детей к благополучию.

Вдруг – слух: «Русский Дом Селенга на волоске». Пришла – деньги не выдают. В отчаянии металась я по городу. Ни милиция, ни власть не в состоянии были помочь. Оставалась Изольда, честную репутацию которой нечестным своим «бизнесом» марать не хотелось. Но огонёк надежды не хотел умирать, и я «исповедалась» ей в «грехе левых». Она огорошенно молчала.

– Помоги, Изочка. Неужели сломанные руки и бессонные ночи – всё зря? Помоги, если сможешь.

– Я не знаю, как.

– Неужто у тебя ни одного знакомого, который мог бы приказать выдать деньги?

– Да я бы ни к кому и не обратилась! Есть одна девочка… практиковалась у меня. Кажется, в «Селенге» секретарём работает – попробую.

Вечером раздался звонок. Иза назначала день, в который надо было подойти к дверям с чёрного хода. Мой труд был спасён, а с ним – и мечта о квартирах для детей!

Срок покупки облигаций заканчивался перед новым годом – 28 декабря. За неделю до этого поговорила с Юрой, который получил небольшую сумму за детскую оперу «Дюймовочка».

– Сынок, если сложимся и купим облигацию хотя бы на однокомнатную, получим возможность работать на улучшение твоих жилищных условий, – убеждала я, – вместе мы большего добьёмся.

Лариса сомневалась. И всё же мои доводы поколебали её. Однако необходимых трёх миллионов (зарплату выдавали тогда в миллионах) не хватало и с деньгами Юры.

Помочь могли лишь родители и семья Изы. Узнав, для чего нужны деньги, старики тут же полезли в потайной угол. Должная сумма не набиралась. Помогали знакомые – кто 500 рублей давал, кто 200, а кто и сотню только.

Изольда пыталась меня отговорить:

– Ты что делаешь? Да разве можно сейчас кому-то доверять? Никогда в жизни не было у тебя таких денег! Пропадут – ведь с ума сойдёшь! Как с людьми рассчитываться будешь?

– Рискну я, Иза. Интуиция подсказывает… Гарантом краевая администрация выступает. Если обманет, ей никогда никто больше не поверит.

– Очень нужно ей это доверие – лучше б готовую квартиру купила.

– Слишком дорогие они, готовые, – не набрать мне суммы. Да и дорожают постоянно – за ценами не угонишься.

– Деньги я дам, но смотри… В случае провала всю оставшуюся жизнь расхлёбываться будешь.

«Синица» была на руках. Оставалось ждать «журавля» – дом.