В жаркий дообеденный июль Валентин, воплощение непроницаемости, недоступности, официальности и строгости, ждал меня в аэропорту на машине. «Чувствует… Как-никак, неделю с чужим мужчиной прохлаждалась!» – виноватила я себя. Улыбнулась, чмокнула: «Здравствуй» – реакции никакой.

– Ты почему – такой? – не выдержала я, садясь в машину.

– «Такой» – какой?

– Чужой какой-то…

Он промолчал.

– Случилось что?

– Смотря, что имеешь в виду.

У меня «упало сердце».

– Что с детьми?

– С детьми всё в порядке.

– С кем тогда не «в порядке»? – натянула я голос.

– Дома обо всём узнаешь.

– Что за сюрприз ты опять приготовил?

– Узнаешь, – завёл он машину.

«Ну, поцеловалась… А на нём сколько греха? – и тут же одёрнула себя. – Может, всё это мои домыслы?..» Однако история с Юриной воспитательницей и деньгами в журналах домыслами не были. «Нельзя так… Он недоволен мной, я – им. Лучше разойтись».

Во мне что-то ёкнуло, заныло, и я вдруг сообразила, что курорт был подстроен. По мере того, как мы приближались, росло и убеждение. «Не хотелось уезжать… Сон… Из леса не выбралась… Надо отравить коротенький отдых и искру чувства, на которую считала себя уже неспособной. Что ж, развод, так развод! 17 лет… Стоило ли терпеть!?» Но оттого, что развод отрикошетит по детям, защемило… Я молча сидела в машине, а тревога всё усиливалась.

Валентин остановил во дворе машину и решительно направился в подъезд.

– Я сама чемодан занести должна или как? – спросила я вслед. Он вернулся и отнёс его наверх.

– Может, всё-таки скажешь, что я должна узнать? – стоя у порога, оглядывала я нежилую квартиру.

– Я жить с тобой больше не буду.

«В моё отсутствие… Господи, дай силы!» Пауза тянулась…

– А где дети? – спросила я, наконец.

– Юра в училище, Аля в пионерском лагере.

– Может, хотя бы скажешь, где её искать.

– На станции Повалиха, – и он назвал пионерский лагерь.

– Подальше запихнул… чтоб не мешала, – упрекнула я. – А насчёт «уйти» ты хорошо подумал?

– Я изменил тебе. Об этом все уже знают.

– А если я простить постараюсь?

– Я тебя знаю – не сможешь. Скрыть нельзя: Юра знает.

– Родного сына не пожалел! Ты же его знаешь, легко ранимого! Предать во время экзаменов!.. Поддержал, называется, – и печень прожгло обидой, а в области желудка поднялась тошнотная тревога.

Он ушёл. Опустошённая, я прошлась по квартире. Неуютно, беспорядок, пыль. Из еды – ничего. Было очевидно, что Юра всё это время жил один. Удушье подступило к горлу. Безразличие… Умереть… В такие минуты и совершаются, наверное, самоубийства… Я страдала. Страдала оттого, что не бросилась в омут кратковременной любви, страдала, что прошла молодость и осталась одна с детьми, для блага которых терпела! Терпела душевное одиночество, унижения. Оказалось, не нужно было. «Не раскисать! Быть сильной! Юрик приедет голодный. Хоть маленький, но праздник устроить!» – и с болью, что не отпускала, заторопилась в магазин.

Едва успела навести хотя бы относительный порядок, пришёл Юра.

– Мама! – грустно у двери улыбнулся он, слабо протянул руки, и мы обнялись.

Каких нечеловеческих усилий стоило сдержаться! Худенький, потерянный, уставший, он сидел на диване рядом и молчал.

– Как дела, сынок? Как вы тут без меня жили? – с наигранной весёлостью спросила я. – Я гуляш приготовила. Пойдём, поешь. Голодный, наверное?

– Я не голодный.

– Где ж ты ел?

– Нигде. Просто – не хочу.

– Почему?

– У меня уже давно нет аппетита – уже давно через силу заставляю себя есть.

«Состояние, как и у меня, невротическое. Но я взрослая – он ребёнок. Нельзя допустить – помочь надо!» – приказала я себе.

– Пойдём, сынок, покушаешь.

– Да я, мам, правда, не хочу.

Я чувствовала, что он недоговаривает и в чём-то колеблется, и от этого сердце только сильнее заныло. Его мучил «секрет», который скрывал он так долго, и теперь не знал, можно ли «секрет» этот переложить на меня.

– Ты как добралась из аэропорта?

– Папа привёз.

– А где он сейчас?

– Не знаю. Уехал. Ты же знаешь – он часто отсутствует…

– Но – не так!

Я промолчала, мучаясь оттого, что мучается он.

– Ты сдал экзамены?

– Разве это кого-нибудь интересует?

– Почему, сынок, ты так говоришь? Конечно, интересует! Неужели нам это может быть безразлично?

– Тебе, может, и не безразлично, а ему…

– И мне небезразлично, и отцу.

– Отцу безразлично. Я знаю.

– Тебя что-то мучает. Успокойся. Я теперь дома – всё будет хорошо.

– Ты не знаешь… Отец изменяет тебе! – крикнул он.

Ком страданий обезобразил его лицо. «Господи, дай ему силы!» – пронеслось бессильно в мозгу. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. «Отец предпочёл другую, значит, мать – не идеал. Он может потерять уважение и ко мне», – горько пронеслось в мозгу.

– Откуда ты знаешь, сынок? Кто тебе такое наговорил?

– Сам видел! Зачем скрывала? Если знала?! Ты не любишь себя! И нас тоже!

Он мстил за безразличие к себе и потому вне себя кричал от распиравшей обиды.

– Юрочка, успокойся. Ещё ничего неизвестно, а ты так говоришь… Всё будет хорошо. Мы разберёмся с отцом.

– Всё началось сразу же, как ты уехала, – сказал он уже спокойнее. Нервы улеглись, прозрачные горошины, так долго сдерживаемые, выкатились из-под опущенных ресниц и медленно заструились по щекам. Словно сердясь за свою слабость, он смахнул их украдкой. Я обняла его, физически чувствуя его боль. – Пока Алёнка была дома, он ещё держался. Варил иногда… ночевать приходил. Поздно, но приходил. Утром сварит что-нибудь, и на целый день исчезает. Я что – маленький? Не понимаю? Это Алёнка не понимает, а я-то понимаю! А потом, когда её в лагерь отправил, совсем перестал бывать.

– Может, с мужиками пьёт?

– Не-ет, не пьёт! – вскочил он, истерично крича. – Я видел! До трёх часов не спал. На подоконнике сидел – сторожил. Он на нашей машине её развозит!

– Может, ты ошибся?

– Не ошибся! Ты скрыть хочешь! Ты знала! Зачем молчала? Зачем?! – бескомпромиссно выплёскивал он зло за измену отца, в чьей любви к себе не сомневался. – Я ждал тебя, так ждал, так крепился! Не хочу с ним жить! Я экзамены хорошо сдал! Для вас старался, чтоб обрадовать! А ему безразлично. Какой он после этого отец!? Я хотел приятное сделать, а он? Почему она разъезжает на нашей машине? Она наша – не её!

«Живя с верой в любви к себе, он внезапно открыл, что любви нет. Рухнула вера в любовь, а с нею – и авторитет родителей. Надо спасать мальчишку – его душу, отношение к людям», – лихорадочно плясали мысли.

– Он променял нас! Прогони его!

– Он и сам, Юрочка, уйдёт. Мы с тобой теперь вместе. Поддержим друг друга. Потом из лагеря Алёнушку возьмём. Главное, последний экзамен сдать, и ты – студент!

– Я так боюсь, что не сдам, – горько признался он и заплакал. – В голову ничего не лезет, и сил уже никаких не осталось.

– Пойдём покушаешь, и мы вместе начнём учить. И сдашь хорошо – вот увидишь. А кто эта женщина, если ты так уверен?

– А то ты не знаешь!

– Нет, сынок, не знаю.

– Ну, – АннаН.!

– Не может быть! – опешила я.

– Я сам видел! И не раз. Они даже мимо меня проезжали, но сделали вид, что не заметили.

«Значит, всё-таки она. Хорошо, что точка над «и» поставлена. Давно бы! А я сомневалась». Видя невроз Юры, я держалась – оздоровительный дух курорта ещё не совсем выветрился. Он читал, лёжа на диване, я подносила ему кофе, упрашивала что-то пожевать, с грустью про себя отмечая, как он слаб. «Напряжение было слишком длительным, испытание слишком безжалостным – не всякому взрослому под силу!» Мы были одни в большой квартире, которую терпеливо ждали семь лет. Юра уснул – я не сомкнула глаз. Тревога и ноющее чувство не отступали. Наутро он уезжал на последний экзамен.

– Юрочка, ты когда приедешь? Может, мне к Алёнушке съездить? – прощаясь, попросила я у него разрешения.

– Не знаю. Как сдам, так и приеду.

– Не обидишься, если к твоему приезду вернуться не успею?

– Я же буду знать, где ты.

После бессонной ночи и всего, что навалилось, я была, как простейшая одноклеточная. «Нельзя к Але в таком состоянии – только расстрою. Надо прилечь, может, усну?» Но уснуть не получилось. Уйти… подальше из квартиры – к Але, к людям!..

Под стук колёс электрички душа изнывала от томительного беспокойства. Вспоминался курортный знакомый. «Ему отдыхать ещё долго. Напишу и выплачусь – легче будет».

Электричка дрожит – буквы пляшут. Танцующие буквы выплёскивают лирику: «Помню чёрные брови и жгучие глаза, держала себя в «тисках» и теперь жалею – приехала к разбитому корыту». Я знала, что письмо не отправлю, и писала… писала… облегчая душу, делясь болью.

Конечная остановка. Вышла. Спросила про лагерь – никто не знал. Все ответы сводились к одному: пионерских лагерей в этих местах не было и нет. Одна женщина, видя моё отчаяние, выдала:

– Тута пионерских лагерей отродясь не бывало, в Повалихе они.

– А я где – не в Повалихе?

– Не-е, вы в Поспелихе. Повалиха – север, Поспелиха – юг.

Обе деревни на «П» и звучали одинаково – из-за невроза перепутала. «Что делать? Ехать к ней завтра? Хватит ли сил на завтра?» Пока ожидала состав, надумала ехать сегодня.

Аля стояла у ворот с каким-то растерянным и грустным видом. Шлёпки на ногах болтались, косички были заплетены неаккуратно, платьице помято, а чёрные глазки – вопросительно-ищущие…

– Ты почему плачешь? А папа с Юрой где?

– Плачу? От радости это, – прижала я её. – Соскучилась. Папа уехал по делам, Юра – на экзамен, я – сюда. Тебе здесь нравится?

– Девчонки в группе все такие взрослые, не интересно мне с ними.

– Может, домой поедешь?

– Две недели как-нибудь пробуду.

– Смотри. А то поедем?

– Нет, там сейчас все разъехались – поиграть не с кем. Я с девчонками из другой группы познакомилась, с ними играю.

Мы бродили в тишине сосновых деревьев. Она знакомила меня с лагерем – я удивлялась, что недалеко от Барнаула есть такие чудные места. Но идиллия эта лишь усиливала бурю и отчаяние души, а выхода я не видела…

Домой приехала поздно. Открыла – тихо. «Юрочка!» – ответа не последовало. Прошла в дальнюю комнату – Юра, красный, в беспамятстве, лежал на диване. Приложила руку – горит. «Не выдержал… Господи, не забирай у меня сына! Пожалей!..» Я металась по квартире, не зная, что предпринять. Побежала за помощью к бывшим соседям – совершенно выскочило из головы, что по дороге к ним находится пункт скорой помощи.

Врач разбудил больного выстукиваниями и выщупываниями. Юра бессильно смотрел мутным взглядом и на все вопросы, не открывая рта, мычал. Не найдя, от чего у больного могла подняться температура, врач оставил «сигнальный лист», посоветовав давать обильное питьё, а наутро вызвать домашнего врача. Поликлиника открывалась в восемь утра. Несмотря на вторую бессонную ночь, я к этому часу была уже там. Главврач и участковый ничего не нашли и потребовали пригласить врача «скорой» – после дежурства он, к счастью, домой ещё не уехал. Три врача не понимали причину тяжёлого состояния – диагноз не находился.

– От небольшого покраснения горла такого быть не должно, – сомневался главврач.

– А я думаю, нельзя исключить менингит, – настаивал врач «скорой».

Услышав слово «менингит», я осмелилась рассказать, какую трагедию пережил Юра.

– Не типичная реакция на стресс, – решил главврач. – Но если учесть, что организм ещё не сформировался и длительное время находился в стрессовом состоянии, можно допустить именно такую реакцию. Давайте ему побольше питья – желательно с травами, особенно с душицей.

Вечером после работы зашла Женя – её семья с 1978 года жила в трёхкомнатной квартире в новом микрорайоне. Увидев больного Юру, заплакала и рассказала, как однажды вечером зашла и нашла его в таком состоянии, что испугалась за психическое здоровье и решила заночевать.

– Он изо дня в день измену наблюдал, был такой растерянный, такой брошенный, такой одинокий! – плакала она. – Они и днём не скрывались. Мучился, как тебе рассказать. Я не вытерпела – уснула. Проснулась, смотрю – в окне что-то чернеет. Присмотрелась: он сидит, согнувшись, на подоконнике и держится за коленки. «Юрочка, ты ещё не ложился?» – «Ложился, – говорит, – уснуть не могу». Так и просидел до утра. Он после твоего приезда расслабился, организм из стресса выходит.

Мы прошли к нему. Я притронулась ко лбу – он открыл глаза.

– Юрочка, попей ещё водички.

– Мама, – улыбнулся он, – ты со мной?

– Ну а как же, сынок? Ты что это меня подводишь – заболел…

– Я так долго не спал! Ты приехала, и я понял, что моим мучениям пришёл конец.

– А я до сих пор не знаю, сдал ли ты экзамен? Поступил ли?

– Сдал. На «хорошо». Из последних сил держался – сознание уходило уже. Кое-как домой добрался… на ватных ногах. Лёг и – сразу отключился. Не слышал, когда ты от Алёнки приехала.

– Отдыхай, поправляйся, – и мы с Женей ушли на кухню.

– Надо маму подготовить, рассказать, что вы расходитесь.

– Расскажи ты – меня опять будет уговаривать мириться.