Летом на каникулах хотелось подкрепить расшатанные нервы, но горком профсоюза учителей в курорте снова отказал. Вместо желаемого предложили неожиданное:

– На весенних каникулах есть путёвка за границу.

Вечером, когда дети уснули, посоветовалась с Валентином.

– Не знаю, с директором поговори, – сказал он.

– Ты-то сам – не против?

– Нет.

– А дети? Один справишься?

– Ненадолго же!

– Думаю, недели на две.

– За две недели ничего с нами не случится.

– За границу? – удивился директор. – Такие путёвки рассматривает партийный комитет.

– Зачем? Я не член партии!

– Путёвка не простая – за границу.

Прошло время. Зашла как-то после уроков в учительскую и опешила: вся элита колонии! В полном сборе! У партийного большинства школы и колонии – серьёзнейшие лица. Из беспартийных – один Валентин.

– О! – испугалась я. – Случилось что?

– Присаживайтесь, – важно предложил секретарь парторганизации учителей.

– А почему не весь коллектив? – тревожно заершилась я.

– Всем не надо, – ещё строже произнёс он.

– Тогда почему физиономии у всех, будто судилище решили устроить?!

«Высокие особы» многозначительно переглянулись.

– Вы подавали заявление на выезд за границу? – со свинцом в голосе продолжил «главный коммунист учителей».

– Заявление? Подавала.

«Отозвать!» – было первое, что тут же хотелось сделать: строгое «жюри» настораживало и пугало. Но, спрятав первоначальное желание, я беззаботно улыбнулась:

– Так вы собрались, чтобы его обсудить? Предупредить надо было. Думала, случилось что…

Секретарь объявил собрание открытым, сообщил, что коммунисты явились в «полном сборе», что приглашён беспартийный завуч и администрация колонии, огласил повестку дня – разбор заявления Стремяковой (в девичестве Шнайдер А. А.) – зачитал его и спросил:

– У кого какие вопросы?

И началось!..

«Расскажите биографию», «Как относитесь к программе партии?», «Какое у вас отношение с членами коллектива?», «Как относитесь к работе?»

Мой тональный вопросам «отчёт» прозвучал издевательством:

– Биографию? Никого не грабила, не убивала. Училась? Да так себе. Замужем – вот за этим «чудаком». Программу партии? Одобряю. Отношение с коллективом? Всякое. Отношение к работе? Как Бог на душу положит – денюжки нужны, «кушать хотца».

– Вы так себя ведёте, будто и не хотите за границу! – удивился теперь уже «главный коммунист колонии».

– Ну, почему же! Хотеть-то – хочется, только без таких пышных сходок…

Слово попросил учитель, по прозвищу «Соломон».

– А. А. в одном из выступлений сказала однажды, что недовольна системой образования. Нарушает, кроме того, школьную программу. Биографию не стала рассказывать, потому как есть что скрывать – в её семье были «враги народа». По-моему, для выезда за границу – кандидатура не подходящая.

– А. А. вспыльчива и несдержанна. Не уверен, что за границей она поведёт себя достойно. Я тоже против выезда, – поднялся другой.

– После такого поведения её стоило бы уволить, а за неуважение к администрации и с работы снять, – глубокомысленно изрёк главный секретарь всей колонии.

Я ушам не верила.

– Товарищи, – поднялся Валентин, – у неё дети, пожалей…

– Не надо! – прервала я. – Не унижайся!

И в доказательство «несдержанности» подошла к председательствующему и из кипы каких-то бумаг выхватила своё заявление.

– Ничего они не сделают. Оснований нет!

– Вы что делаете? По какому праву? – собираясь отнять заявление, председательствующий выбросил навстречу руку, потянул и – разорвал бумагу.

– По какому праву? По праву автора заявления. Считайте, что его не было! Никуда я уже не хочу! – и, одеваясь. – Нужна мне она, ваша заграница – без неё проживу! Никогда там не бывала – и не надо! Вы забыли сказать, что я ещё ко всему и немка! – и, хлопнув дверью, вышла, оставив важных мужей «умничая, домысливать…»

Меня трясло. Решительно вышагивала по «аллее любви» и, шурша влажными прошлогодними листьями, сравнивала с ними моих «судей». «Были, вроде, нормальные… Какой шаман сделал их такими, напичкал ахинеей, заставил нести всякую галиматью? Думала, что то, что когда-то было в Доме Инвалидов, ушло в прошлое, а оно живо!.. И умрёт ли когда-нибудь? Хорошо, что дорога длинная – успокоюсь». Мысли прыгали, но о дерзости не жалела. Предстояло отработать вторую смену, и я давала себе установку притвориться, будто ничего не произошло.

Вечером, когда учителя в темноте выходили из школы, директор задержался рядом. Мы отстали.

– Зачем вы так держались? – тихо спросил он.

– А почему не предупредили?

– Предупредить, конечно, можно было, но вы авторитет свой уронили.

– Да ну, Александр Кузьмич, не то вы говорите! Не авторитет, а мнение о себе некоторых… Я не жалею – лучше узнала их «лица»!

– Заметьте, «лица» эти и создают «авторитет». В следующий раз потише себя ведите – меньше беды наживёте.

Дома мне выговаривал Валентин.

– Мог бы и со мной выйти – ты же не коммунист! – не уступала я.

– Но завуч!

– Ты не находишь, что «человечки» они – дрянные?

Он промолчал.