Всю следующую неделю я не отваживаюсь снова подняться на крышу. Более того, я вообще нигде не встречаю Гектора, кроме как на уроках. Даже если я и просыпаюсь посреди ночи, что случается все реже и реже, я заставляю себя остаться в постели. И, поскольку я с ужасом предвкушаю приезд родителей Джи, время проходит быстрее.
В субботу после обеда я отправляюсь в оранжерею под предлогом заняться домашкой. Я поднимаюсь на балкон, взбираюсь все выше и выше, пока не оказываюсь достаточно далеко от всех, кто корпит над заданиями внизу. Чем выше я забираюсь, тем темнее становится вокруг – прозрачная крыша завалена толстым слоем снега. Я задаюсь вопросом, как стекло не ломается под его весом, как ему удается выдержать такую тяжесть.
На уровне четвертого этажа я отыскиваю круглую нишу для чтения, спрятанную между двумя рядами книжных стеллажей и вырезанную из того же темного дерева. Стянув с полки книгу наугад, я залезаю в нишу и, устроившись там с книгой, открываю ее где-то на середине. Я не пытаюсь вчитаться; слова плывут перед глазами, сердце громко колотится. Я изо всех сил пытаюсь успокоиться, но чем больше усилий я к этому прикладываю, тем хуже становится. Мои тело и разум тянут меня в разные стороны, и я зависаю непонятно где, пока до меня не доносится звук чьих-то шагов, стучащих в унисон с моим сердцем. В тот момент, когда этот шум становится почти нестерпимым, все внезапно затихает.
– Так вот где ты прячешься. – Мой взгляд падает на лестницу, где мистер Кинг театрально держится за бок. – Опасная затея – вынуждать человека такого преклонного возраста преодолевать столько ступенек.
Я настороженно распахиваю глаза. Он совсем не старый – ему максимум около шестидесяти. Вблизи становится заметно, что в его каштановых волосах пробивается седина, кожа вдоль подбородка чуточку обвисла. На нем темно-синий костюм, желтый галстук с рисунком в виде снежинок и очки в черной оправе. Он улыбается.
– Двигайся, – говорит он и присаживается в ту же деревянную нишу. Она рассчитана только на одного. Ее бока загибаются вверх, поэтому, когда он садится, мы оказывается в некомфортной близости друг от друга.
– Они уже здесь?
– Скоро будут, – отвечает директор и, забрав у меня книгу, которую я типа читаю, захлопывает ее. Только сейчас я замечаю титул: «Жизнь в Средние века: социологический анализ». – Легкое чтение?
– Я не особенно вчитывалась.
– Пришла сюда отвлечься? – уточняет он. Я киваю. – Знаешь, думаю, нам с тобой стоило пообщаться раньше. Это полностью мое упущение. – Вокруг его глаз собираются морщинки. – Но, знаешь, у нас с тобой есть нечто общее. Я тоже потерял лучшего друга примерно в твоем возрасте.
– Сочувствую, – это слово само срывается с моих губ. Звучит не к месту, конечно. Это банальная инстинктивная реакция на трагедию, в которой нет никакого смысла.
– Не стоит, – говорит мистер Кинг. – В отличие от тебя я не был рядом с ним, когда это случилось. И он был чуть старше твоей подруги, хотя ненамного. Он умер, когда ему было чуть за двадцать. Но я все равно предпочитаю думать, что ему стоило прожить дольше. Школа, знаешь ли, – это не настоящая жизнь. Это то, к чему тебя обязывают, так? Закончив ее, ты начнешь самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Сама решать, чем действительно хочешь заниматься. Никаких обязательных к посещению уроков и отбоя строго по часам – скоро ты сможешь устанавливать собственные правила. Правда, нас с другом в этом возрасте не особенно волновали правила. Вряд ли мне стоит тебе об этом рассказывать, – продолжает он. – Дурной пример, знаешь ли. Миссис Кинг меня убьет.
Я невольно улыбаюсь.
– Миссис Кинг очень добра ко мне.
– Она уникальная женщина, – говорит он. И жестом обводит пространство вокруг. – Я бы не сумел выстроить все это без нее. Она не знала моего друга так, как я, но видела, как на меня повлияла его смерть. И понимание, полученное после этого опыта, вложила сюда.
– Какое именно? – не сдержавшись, спрашиваю я.
– Что жить и выживать – не одно и то же. – Мистер Кинг поворачивается ко мне и смотрит на меня в упор. – Она, моя жена, помогла многим ученикам. И это не для развлечения или рекламы школы – она прикладывает все свои силы, чтобы ученики провели здесь время с максимальной пользой, и считает личным провалом, если они уезжают отсюда в худшем состоянии, чем когда прибыли. Особенно после истории с…
– Сантьяго, – заканчиваю я за него.
– Гектор тебе рассказал? – спрашивает директор, и его глаза вспыхивают за очками.
– Она не виновата… в его смерти, – говорю я.
Он многозначительно смотрит на меня.
– Но ведь чувство вины так легко прилипает к тебе, согласись?
Я перевожу взгляд с него вдаль, за окно, на улицу, где в кои-то веки не идет снег. Деревья не шевелятся, они окоченели, как и я.
Мистер Кинг поднимается и протягивает мне руку, предлагая встать.
– Если я что-то и усвоил в жизни, Кара, – это то, что, даже не будучи виноватым, ты можешь все равно испытывать чудовищное, непреодолимое чувство вины.
Я вылезаю из ниши и следую за ним к лестнице.
– Как звали вашего друга?
– Чарльз Хоуп. – Он улыбается, а до меня доходит, что это значит. – Почти тридцать лет прошло с тех пор, как он умер, можешь поверить? Поразительно, как время летит.
Следующие слова вырываются у меня непроизвольно, и я сразу же жалею, что он их услышал:
– Это невыносимо.
Директор с озадаченным видом оборачивается на полпути к лестнице.
– Почему?
– Теперь я боюсь взросления еще сильнее прежнего.
– Но ты ведь подросток, – изумленно говорит он. – Разве не хочет каждый подросток повзрослеть как можно скорее? Я вот хотел. Мы с Чарльзом в те времена только и мечтали о том, чтобы вырасти и стать мудрее, избавиться от всех ограничений юности. Мы не хотели быть молодыми – хотели сразу стать взрослыми. Думали, что взрослым живется лучше.
Я набираю в грудь воздух и думаю о Джи. Ей всегда будет семнадцать, она никогда не повзрослеет, никогда не испытает того, что мы надеялись пережить вместе, того, что я успела пережить без нее за минувший год.
– Чем старше я становлюсь, тем младше остается она. Расстояние между нами только растет, и этого никак не изменить.
– Разумеется, не изменить, – говорит директор.
Я хмурюсь.
– Что вы имеете в виду?
– Ты уже пережила худшее – и уцелела. Назад пути нет, только вперед. Время имеет значение только для тех, кто жив. И это время теперь принадлежит тебе.
Я обдумываю его слова, но решаю не комментировать их.
– Какой вообще смысл во всем этом, если мы все равно умрем? Уйдем в небытие. Ничто из того, что мы делаем, не переживет нас.
– Нет, переживет, – возражает мистер Кинг. – Твоей подруги уже нет, но все, чего вы с ней достигли вместе, продолжает жить. Она будет твоей планкой – того, что ты ждешь от дружбы. Того, как ты держишься, переживая не испытанное прежде, сталкиваясь с тем, что не успела разделить с ней. Того, как ты любишь. Она будет с тобой, внутри тебя до конца твоей жизни.
– Этого недостаточно.
– Ничего не поделать, – говорит он. – Это урок, который непросто усвоить в твоем возрасте, Кара, но рано или поздно с ним приходится столкнуться – всем нам.
– Усвоить, что все мы умрем?
– Я бы скорее сказал: усвоить, что ты все еще жива.
– Я знаю, что я жива, – ворчу я.
– Правда? – Он прищуривается. – Точно знаешь?