В городке проходит зимняя ярмарка, и всем в школе разрешают ее посетить. Рэн зазывает меня съездить туда после домашки, говорит, что это поможет мне отвлечься от предстоящего визита Кантеров. Я и не возражаю, радуясь поводу проветриться.

Главную площадь заполняют сотни маленьких деревянных лотков, их крыши прогибаются под толстым слоем нетронутого снега. Город увешан зигзагами разноцветных светящихся гирлянд, протянутых от здания к зданию. Ель в центре площади успели нарядить – с ее ветвей свисает множество крошечных новогодних игрушек.

Мы перемещаемся от одного лотка к другому: один от пола до потолка увешан блестящими рождественскими сувенирами; в другом на столе разложены теплые шарфы всех мыслимых оттенков. А еще есть целый ряд лотков с едой, где в воздухе висит густой аромат глинтвейна. Мы застреваем у того, где продаются крошечные модели зданий, отлитые из шоколада, а в другом пробуем образцы сыра и чатни, выложенного на куски теплого багета. В конце концов, устав слоняться, мы останавливаемся на краю ярмарки и покупаем по кружке горячего шоколада. Вырубленные изо льда скамейки накрыты меховыми ковриками.

– Какой она была? – осторожно спрашивает Рэн. Нет нужды уточнять, кого она имеет в виду.

– Эм-м…

– Можешь не рассказывать, если не хочешь, – добавляет она. – Прости, сама не знаю, зачем спросила. Не стоило.

– Нет, все нормально, – отвечаю я, а затем делаю большой глоток шоколада, чтобы оттянуть время. Он густой, приторный, но удивительным образом успокаивает. – Я просто не знаю, как ответить. Она была непростым человеком…

Я пытаюсь понять, как ее лучше описать. Если бы мне задали этот вопрос год назад, я бы сказала, что она была хорошенькой, популярной, веселой… Сейчас кажется, что ни в одном из этих слов не осталось смысла.

– Вы с ней были похожи? – подсказывает Рэн.

Я сглатываю.

– Она была лучше, чем я, более надежной. – Слова встают у меня поперек горла.

Я тщетно стараюсь подобрать слова, чтобы описать Джи как можно точнее. Слова все никак не находятся. Я пытаюсь представить ее, но единственный ее образ, который приходит на ум, – тот, что в машине. Меня заполняет острое желание восстановить в памяти, какой она была, прежде чем… Прежде чем что? Прежде чем ее образ окончательно сотрется из памяти?

– Она не спускала другим дурные поступки, – продолжаю я, подавляя эту мысль. – Вот такой она была преданной подругой. Защищала своих друзей.

– Как думаешь, ей бы понравилось здесь? – спрашивает Рэн; в ее глазах отражаются яркие огни площади.

– Она возненавидела бы холод, но была бы в восторге от выбора парней, – отвечаю я и чувствую, как уголки губ расползаются в улыбке. – Она всегда говорила, что хотела бы встречаться с кем-нибудь из Европы.

Рэн улыбается.

– Ну, у нас тут не то чтобы отборный материал.

Я смеюсь, а затем, воспользовавшись моментом, меняю тему:

– Вы с Фредом вроде помирились, да?

Она шумно сопит.

– До конца пока не очень понятно, – признается она. – Скажем так: я думаю, что он больше не захочет приезжать ко мне на каникулы.

– Может быть, оно и к лучшему? – предполагаю я.

– Может быть? – откликается Рэн, и это звучит так, будто она сама задается подобным вопросом.

– Знаешь, ты ведь можешь просто рассказать родителям правду.

Она смотрит на меня со смесью изумления и скепсиса.

– А ты можешь поступиться своей гордостью и признаться Гектору, что к нему чувствуешь.

Я закашливаюсь, подавившись горячим шоколадом.

– Я не… я… Да нечего расск… И вообще, не меняй тему.

Рэн хохочет при виде моего лица, громко и беспечно.

– Не так уж все и просто, понимаешь теперь?

– Да нет, просто, – говорю я без тени юмора в голосе. – Гектор сказал, что больше не хочет проводить со мной время. Сказал… Он буквально сказал, что устал быть мне опорой.

Она сверлит меня взглядом, вид у нее раздраженный.

– Он не серьезно, Кара.

– О, я уверена, что вполне серьезно. Он сказал, что мы слишком сблизились. И что он оставит меня в покое. – Я больше не храбрюсь и, поморщившись, тихо добавляю: – Ты бы слышала, как это прозвучало.

– Люди часто говорят гадости, когда им больно.

– Но ведь это логично, – возражаю я. – Поначалу я не могла взять в толк, почему он уделяет мне столько внимания. Потом, когда я узнала про его брата, стало понятнее. Я думала, что мы с ним, ну, что мы понимаем друг друга.

– Так и есть. – Рэн качает головой. Шоколад выплескивается из ее стакана на меховой коврик, и она принимается торопливо его стирать, чтобы не осталось пятна. – Послушай, Кара, я думаю, он все еще не оклемался после Лондона. Иногда, чтобы прийти в себя после возвращения в Хоуп, у него уходит неделя или даже больше. Думаю, ему очень непросто даются поездки домой – особенно в этот раз. И еще я думаю, что он был шокирован случившимся в то утро. – Она виновато улыбается.

– Я думаю, что ты слишком великодушна, – говорю я. – Он признался, что я для него что-то вроде проекта.

Рэн опускает кружку и обращает на меня все свое внимание.

– Если бы так и было, он бы ни за что не рассказал тебе про Сантьяго. Кара, после того, что произошло с его братом тем летом, он разговаривал со мной и Фредом об этом всего один раз. Он сказал, что вообще не хотел об этом говорить. Ему не нужны были от нас ни жалость, ни сочувствие, ни что-либо еще. Он просто хотел забыть об этом. Сомневаюсь, что он вообще обсуждал это с тех пор хоть с кем-то. Кроме тебя.

Я мотаю головой.

– И сестры.

– Ну, может, они обсуждают это во время каникул. Я ничего об этом не знаю.

– Или когда по телефону разговаривают?

Рэн качает головой:

– Гектор отсюда почти никому не звонит. То есть он иногда созванивается с мамой, и на этом все.

– Все не так, – в замешательстве говорю я. – Он каждое утро ждет звонка Валерии.

Она вскидывает брови, по-настоящему удивившись.

– Впервые слышу. Хотя звучит логично – Фред жалуется, что он встает безумно рано. Ну вот, пожалуйста. С чего бы ему рассказывать тебе о том, чего не знаем даже мы с Фредом, если он относится к тебе как проекту, если ему на тебя наплевать?

– Нельзя ранить тех, на кого тебе не наплевать.

– Люди всегда ранят самых близких. – Ее рот складывается в улыбку сочувствия. – Поэтому так и больно.

Сказать по правде, мне больно – слишком больно, – и от слов Гектора до сих пор саднит внутри, как от свежих ран.

– Я не могу больше об этом говорить, Рэн, – произношу я серьезно. – Пожалуйста. Я не могу больше говорить о нем.