Следующим утром я долго не могу заставить себя выбраться из постели, хотя проснулась несколько часов назад. Стоило бы ликовать, что Рэн хватило великодушия дать мне второй шанс. Стоило бы постараться, быть не такой букой, не такой холодной, не такой собой… но я думаю только о том, что Джи мне второй шанс уже не даст. Что я уже не смогу рассказать ей, как мне жаль.

Рэн уходит завтракать, не дожидаясь меня, что следовало бы воспринять как побуждение к тому, чтобы вылезти из кровати. Я не прощена сполна – мне еще нужно доказать, что я заслуживаю доверия. Но я не могу заставить себя пошевелиться, руки лежат поверх одеяла и придавливают меня вместе с ним к постели, тело – тяжелое и нечувствительное, и впервые за долгое время я разглядываю свой шрам. Привычное желание прикрыть его сменилось беспримесной яростью, пригвоздившей меня к месту. Из-за него мне хочется кричать и беситься. Хочется вырвать его с мясом, освободить себя от этой травмы. Почему он – все, что мне досталось? Почему я отделалась такой мелочью в ту ночь, когда было потеряно так много?

Я выспалась так, как не высыпалась давно, и это меня тоже злит. Я закрываю глаза, приказываю себе уснуть, потому что тот сон не пришел ко мне сегодня ночью, и это кажется неправильным. Разве не я пыталась избежать этого сна неделями? Разве не я просыпалась в холодном поту, увидев ее лицо? Тогда откуда во мне эта острая нужда увидеть его снова? Откуда во мне этот страх от мысли, что сон больше не придет?

Кто-то открывает дверь без стука.

– Тебе пора вставать, – говорит Гектор. – Если не выберешься из кровати, то рискуешь пропустить захватывающий урок истории.

У меня нет сил, чтобы удивиться его появлению, – что он снова заявился в женское крыло. А может, меня просто больше ничего не удивляет. Я поворачиваю голову, чтобы его видеть. Даже такое незначительное движение требует от меня значительных усилий.

– Откуда?..

– Догадался. – Гектор театрально вскидывает брови. – Ты не пришла на завтрак, Рэн говорит, что у вас перемирие, поэтому я предположил, что проблема в этом. Давай, Калифорния, вставай. Вы с ней еще не все прояснили, и к тому же у нас тест на следующем уроке – внеплановая проверочная, так ведь у вас это называют? Ты же обожаешь проверочные.

– Внеплановые проверочные на то и внеплановые, Гектор. В этом весь их смысл – их устраивают, когда ты этого не ожидаешь.

– Да, ну я-то знаю, чего ждать, поскольку видел листочки с сегодняшней проверочной, – говорит он.

Я смотрю в потолок.

– На столе у месье Това?

– В ящиках с его бумагами, – как ни в чем не бывало отвечает Гектор. – Это тоже была проверка на ловкость. Их вообще-то довольно трудно вскрыть. Кажется, он подозревает, что это я. – Он откашливается. – Короче, я не поболтать сюда пришел. Я пришел, чтобы вытащить тебя из постели.

После вчерашнего мне стоило бы вести себя получше и с ним. Надо постараться. Я знаю, что должна постараться… но лишь качаю головой.

Он взмахивает рукой, указывая на мою кровать.

– Ты хочешь, чтобы я прямо влез туда и своими руками тебя вытащил? Серьезно?

– Ты не посмеешь, – говорю я. Тревога в моей голове пробивается сквозь оцепенение.

– Да ладно уж, Калифорния, – знаешь ведь, что посмею. – Гектор делает шаг к кровати и берется обеими руками за лестницу. Секунду мы проводим в молчаливом противостоянии, а потом он начинает взбираться вверх. – Я поднимаюсь…

– Пожалуйста, Гектор, мне только один денек нужен. Я не могу… Я чувствую… Я просто хочу тишины.

– Все у тебя нормально, Кара, – деловито говорит он. – С тобой не происходит ничего ужасного.

Глядя на него, с такой готовностью, с такой решительностью настроенного доказать мне, что все нормально, я переполняюсь стыдом.

– Пойдем, – он тянет за уголок одеяла. – Если день реально будет паршивый, сошлешься на плохое самочувствие.

Я поднимаю ладонь в знак капитуляции.

– Дай мне одеться хоть.

Его лицо растягивается в сияющей, обезоруживающей улыбке.

– Я тебя снаружи подожду, – произносит Гектор. И, зная его уже достаточно хорошо, я понимаю, что он готов прождать за дверью хоть весь день, лишь бы доказать, что он прав.

На то, чтобы одеться, у меня уходит вдвое больше времени, чем обычно. Но я делаю это ради парня, который стоит у меня за дверью.

– Не торопишься ты – хотя с чего бы? – говорит он, кладя руки мне на плечи и направляя вперед по коридору. Он вызывает лифт – тот сразу же открывает двери. – Заходи.

Я захожу – сама не знаю, почему. Возможно, потому, что, после того как он вытащил меня из постели, хочется, чтобы он считал меня нормальной – ну, или почти. Возможно, потому, что, когда он рядом, я верю, что способна на что-то невозможное, на невероятное. Как бы там ни было, я заставляю себя войти в клетку. Его нетерпеливость придает мне сил – это мы уже проходили.

Скрипнув, лифт замирает между этажами.

– Что происходит? – Моя тревога расползается во все стороны, занимая каждый уголок лифта. Я смотрю на Гектора, ожидая, что он обнадежит меня в своей привычной манере. – Почему он остановился?

– Не знаю, – равнодушно отвечает он. – Почему ты меня-то спрашиваешь?

– Потому у тебя обычно есть ответы на все вопросы, – огрызаюсь я.

– Сломался, наверное.

– Сломался, наверное? – переспрашиваю я – внутри нарастает ужас. – Ну так почини его!

– Не могу. Придется нам подождать.

Сползая спиной по стене, я оседаю на пол.

– Это надолго? До обеда все на уроках. Мы можем тут на несколько часов застрять.

– Я не телепат, – заявляет Гектор, садится на пол напротив меня и вытягивает ноги. Они упираются в стенку за моей спиной, подчеркивая, в каком крошечном пространстве мы оказались заперты. – И, упреждая твой вопрос, – здесь нет аварийной кнопки.

– Я не могу здесь быть, – говорю я, слыша, как в моем голосе проступает паника. Сердце бешено колотится в груди. Стены лифта начинают расплываться, движутся и нависают надо мной.

– Можешь, конечно, – возражает он и садится на колени так, что наши лица оказываются в паре дюймов друг от друга. Я жду, что он начнет меня подначивать, но вместо этого получаю простое и честное: – Можешь, потому что у тебя нет выбора.

Мое дыхание только учащается.

– Ты не понимаешь…

– Пойми сама. – Гектор берет мое лицо в ладони. Этот жест удивляет меня, я забываю дышать, вся моя концентрация заключена в этом моменте. Я сосредотачиваюсь на его лице, отвлекшись от всего остального, и где-то на заднем плане стены больше не смыкаются над нами. – С тобой здесь ничего не случится.

Я смотрю на него глазами, полными отчаяния.

– Зачем ты все это для меня делаешь?

– Я думал, это и так понятно. – Он тянет меня подняться. Мы смотрим друг на друга; воздух вокруг так и искрит напряжением. Секунды идут, и в уголке сознания я гадаю, чего он ждет. Но вместо того чтобы подступить ближе, он делает шаг назад, и в этот самый миг лифт оживает. Вместо ожидаемого облегчения я испытываю лишь одно разочарование.

– Видишь, – говорит Гектор, пока лифт со скрипом едет вниз. – Все не так уж плохо, правда?

Я ошарашена, что никак не связано с неполадками в лифте, но руки у меня не дрожат. Я пытаюсь отыскать в себе смелость сказать ему о том, что крутится в моей голове, но, прежде чем успеваю раскрыть рот, в поле зрения попадает панель с кнопками, и я замечаю красный тумблер с большой надписью «СТОП». Я перевожу взгляд с тумблера на Гектора, и выражение его лица меняется. На секунду вид у него становится виноватый, и этого мне оказывается достаточно, чтобы понять.

Меня разыграли.

Я теряю самообладание. Ни на секунду не задумавшись, я отвешиваю ему мощную пощечину.

– Пошел ты, Гектор.

Я выскакиваю из лифта и выбегаю сквозь двойные двери на улицу. Останавливаюсь, только когда руки упираются в кованую ограду. Вцепляюсь в ее край и перегибаюсь вниз. Выбежавший следом Гектор останавливается позади меня. Даже открытого пространства мне теперь недостаточно; я хочу оказаться как можно дальше от него.

Что я наделала? Позволила себе стереть все границы разумного. Минуту назад я расстраивалась, что лифт поехал.

Джи мертва.

Ее нет.

А я думала о другом. О Гекторе.

– Чего тебе от меня надо? – ору я на него, осмелев от ярости. – Какого черта тебе надо?

– Кара, послушай…

– Нет, это ты послушай! – кричу я. – Сначала ты рассказываешь мне свои секреты, потом целуешь меня, потом я рассказываю тебе свои, а ты меня прощаешь – поверить только! Ты меня прощаешь! – Я грубо, с неверием усмехаюсь. – А теперь еще это. Ты запер меня в лифте, хотя знал… знал… Ты намеренно сводишь меня с ума. Это что для тебя, игра? Я – игрушка?

– Не сердись на меня, – тихо произносит Гектор. – Я просто хотел тебе показать, что ты все можешь.

– Хотел мне показать… Знаешь, когда я в последний раз оказывалась заперта в таком же маленьком пространстве? Когда висела вниз головой в машине с моей мертвой подругой! Несколько часов! Ты хоть имеешь представление, что при этом испытываешь, Гектор? Когда часами торчишь рядом с лучшей подругой, пока ее тело остывает? Знаешь? Не знаешь, конечно! Тебя ведь из машины не вырезали!

Внезапно я снова оказываюсь там. Выдранные из платья темно-зеленые нитки свисают вдоль моего тела. Пайетки, смешавшиеся с кровью и осколками стекла, везде: на приборной панели, на потолке. Она тоже здесь: бледная, израненная, безжизненная. И я тянусь к ней, но правая рука не слушается. Я перевожу взгляд на руку – на рваную рану до кости. В глазах плывет, но нет, я должна оставаться в сознании. Я должна привести ее в чувство. Я пытаюсь дотянуться до нее левой рукой, но ремень безопасности слишком тугой, не дает мне сдвинуться с места. Так что я кричу на нее, приказываю ей очнуться. Очнись, Джи. Пожалуйста, очнись. Я повторяю эти слова снова и снова, пытаюсь вывернуться из-под ремня, пытаюсь высвободиться, пытаюсь разбудить ее. Очнись, Джи. Пожалуйста, очнись.

Гектор касается моего плеча.

– Кара, я…

Я взбешенно стряхиваю его руку.

– Держись от меня подальше, Гектор. Избавься от своей идеи спасти меня, принуждая делать всякое… О чем ты думал? Что станешь тем, кто волшебным образом меня исцелит? Что, сумев помочь мне, ты как-то искупишь вину за то, что не смог помочь брату и не можешь помочь матери? Хватит, Гектор! Я не пластырь, чтобы склеить твою разбитую семью.

На его лице проступает боль, но мне плевать. Я настолько зла, что других чувств во мне не осталось. Гектор делает глубокий вдох и подходит ко мне с протянутой рукой. Я отталкиваю ее. Он все равно приближается.

– Тебе уже лучше, Кара.

– Нет, не лучше, – ядовито сплевываю я. – То, что я наконец-то рассказала тебе все начистоту, не значит, что я исцелилась. Не значит, что я способна жить дальше… ВЗГЛЯНИ НА МЕНЯ! Я же не в себе! И это, по-твоему, лучше?

Он понижает голос.

– Ты напугана, Кара, и это нормально. Это значит, что все по-настоящему, это значит, что есть прогресс.

Я хохочу; мой смех звучит жестоко, безумно.

– Думаешь, меня пугает, что я иду на поправку?

Он не медлит с ответом:

– Да. Я это знаю.

Вот же она, прямо перед моим носом. Правда – в конце-то концов. Все, я сама это признала; я сказала это вслух – и я все еще жива. Прощение Гектора и Рэн продемонстрировало мне, что я способна жить дальше. Я признала свою вину, больше меня ничто не тяготит. Если я буду честна, если стану прикладывать усилия, я смогу выплыть из этой тусклой серости, смогу обрести новых друзей, смогу позволить себе влюбиться, снова что-то почувствовать. Смогу заново выстроить свою жизнь. Сны прекратятся, и я опять буду крепко спать.

Эта правда шокирует больше всего.

Если Джи не станет больше приходить ко мне во снах, забуду ли я ее? Если я буду жить дальше, значит ли это, что она останется в прошлом?

И я знаю, что где-то в тех глубинах души, куда я не отваживалась заглядывать прежде, живет та часть меня, которая не хочет двигаться дальше. Которая не хочет, чтобы у меня в поле зрения не было Джи. Потому что если я соглашусь жить без нее, это будет значить, что я с ней попрощалась, и если я попрощаюсь с ней, не решат ли сделать то же все остальные? И тогда смерть Джи потеряет значение. Она превратится в маленькое пятнышко в наших воспоминаниях; в пятнышко, на которое мы предпочитаем не смотреть, чтобы не провалиться снова в яму горя. Я слишком любила ее, чтобы вот так с ней расстаться. Она слишком особенная, слишком важная часть моей жизни, чтобы просто взять и превратиться в воспоминание. Если я не буду горевать по ней, если перестану испытывать вину за то, что причинила ей, я переживу ее смерть. И я не могу этого принять. Просто не могу.

Я чувствую, как разваливаюсь, как рассыпаюсь на мелкие кусочки, которые уже не склеить. Гектор обнимает меня, и я бьюсь в его руках, сражаюсь с ним, не желая, чтобы он ко мне прикасался. Я в бешенстве; я в агонии. И мне больно, как никогда прежде, – эта боль ослепляющая, ни с чем не сравнимая, непреодолимая.

Прекратив сопротивляться ему, я разражаюсь плачем. Все вокруг темнеет, и я ощущаю полное опустошение.

Эта печаль ничего не облегчает. Вообще ничего.