Ночью Джи снова приходит ко мне во сне. Когда я просыпаюсь, меня вновь придавливает всей тяжестью случившегося, отчего становится трудно дышать и нарастает паника. Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видела этот сон – еще до того, как Гектор пропал перед каникулами. Вызывает его жалость окружающих, я уверена в этом. Отец вряд ли сказал бы, что все пройдет, знай он, что я утаила от него. От них всех.

Остаток недели проходит незаметно. Я притворяюсь, что у меня куда больше домашки, чем на самом деле, целыми днями торчу в гостиной и, ссылаясь на усталость, рано ложусь. Несмотря на то что я невозможно вымотана, я оттягиваю момент засыпания ради того, чтобы не видеть ее каждую ночь. Все в этом сне неправильно: она в нем совсем не такая, какой была в реальной жизни.

Когда я думаю о Джи, мне вспоминаются ее мягкость и доброта – она всегда была готова стать посмешищем из-за неподходящей спортивной формы, если бы это помогло выручить другую мишень для насмешек.

Ее стакан всегда был наполовину полон – в отличие от моего, наполовину пустого. Это она была доброй, а стервой была я.

Я знала и тогда, я пользовалась этим.

Время тянется невыносимо медленно, и я умоляю его ускориться, давая себе опасные обещания. Если я вернусь в школу, я буду честна со всеми… Если я смогу спокойно спать, я все им расскажу…

Гектор не звонит, так что я вынуждена довольствоваться компанией папы, который пересказывает мне все новости: отец Гектора публично заявил, что с его женой произошел несчастный случай и она идет на поправку. Ни слова про таблетки.

Всю неделю я не выключаю телефон и держу его под рукой. Просто на всякий случай.

Я надеюсь, что Гектор полетит одним рейсом со мной, но его там нет. Когда самолет взлетает, я автоматически натягиваю маску для сна, твердо настроенная добраться до школы без приключений.

Я выхожу из такси, и меня окатывает волной морозного воздуха. На этот раз я рада холоду. Облегчение, которое я испытываю, вернувшись сюда, кажется ненормальным и в то же время приятным. Возвращение сюда почти ничем не отличается от первого прибытия, однако я замечаю то, чего не видела раньше. Например, что снежные шапки на горах вокруг похожи на идеально взбитые меренги, а цвета – ярче, не такие тусклые. Я обещаю себе: в этот раз я буду бороться изо всех сил. В этот раз я буду честна – вопреки всему, что неизбежно за этим последует. Это – моя единственная надежда.

Сумку я отправляю наверх лифтом, а сама поднимаюсь по лестнице на шестой этаж. Преодолев последнюю ступеньку, останавливаюсь отдышаться и бросаю взгляд налево, в коридор, который ведет в крыло мальчишек. Несмотря на все, меня волнует, здесь ли Гектор – и вернется ли он вообще?

Все мысли о нем уходят на дальний план, когда я захожу в нашу спальню. Рэн уже там, сидит за моим столом.

– Слава богу, ты вернулась, – говорит она. – Я провела ужасно странную неделю с Фредом, и теперь вот сижу тут и перевариваю ее, дожидаясь твоего возвращения.

Сбросив сумку с плеча, я улыбаюсь.

В комнате что-то изменилось, и я лихорадочно кручу головой, пытаясь понять, что именно. Рэн косится назад, и, отследив ее взгляд, я наконец вижу, что здесь нового. К пробковой доске над моим столом приколоты три большие фотографии. На одной из них мы с Гектором на качелях, снятые со спины. Вторая – Рэн и Фред играют в мини-гольф, селфи сделано с его длинной руки, которую видно в кадре. Но третья фотография удивляет меня больше всего. Это черно-белый снимок мамы с близнецами, сделанный, похоже, совсем недавно.

– Откуда ты?.. – начинаю я, переведя взгляд на Рэн, которая внимательно наблюдает за моей реакцией.

– Мадам Джеймс дала мне электронный адрес твоей мамы – надеюсь, ты не против?

Я ощущаю прилив чувства – чувства, которое не могу выразить словами. Вместо слов я обнимаю ее. Она издает странный звук – смесь изумления и чего-то еще, а потом обнимает меня в ответ.

– Спасибо, – шепчу я. И понимаю, что должна сделать это прямо сейчас, пока не передумала. Я была не права. Гектор был не прав. Закрываться от тех, кому мы дороги, – неправильно. Рэн – не Джи, но в моей жизни есть место и для нее. Она может быть моей подругой, я могу впустить ее к себе в душу, даже больше – я хочу этого.

– Рэн, я тебе кое-что не рассказала…

Она нервно сглатывает.

– Я знаю про аварию, Кара. Фред тоже.

Как бы мне ни хотелось обо всем ей рассказать, мне снова не по себе. Я чувствую себя виноватой, нечестной – из-за всего, что от них скрывала.

– Вам Гектор рассказал?

Рэн избегает встречаться со мной взглядом.

– На прошлой неделе мы с Фредом тебя погуглили.

От этих слов я, настоящая трусиха, чувствую облегчение. Ей известен только сам факт.

– Оттуда тоже можно было узнать, пожалуй. Но это далеко не вся история… – Я должна рассказать ей все. Заставляю себя решиться.

Крутанувшись на стуле, она разворачивается лицом к середине комнаты и жестом велит мне сделать то же самое.

– Я готова слушать.

Я смотрю в ее темно-карие глаза, такие невинные и наивные, и настраиваюсь рассказать ей историю от и до. Я действительно намерена открыть ей все – правда, но почему-то в итоге рассказываю ей ту же версию, что и Гектору.

– Спасибо, что была со мной честна, – говорит Рэн, когда в комнату входит мадам Джеймс, чтобы отметить наше присутствие и забрать у нас телефоны. Маленькая часть меня умирает от ее искренности. Нужно взять свои слова обратно. Нужно рассказать ей все, как было. Но тут Рэн начинает рассказывать мне, как провела неделю с Фредом, и я убеждаю себя, что момент для правдивой истории упущен.

Как делала уже не раз.