Я просыпаюсь – рука Гектора обнимает меня вместе с одеялом. Я не знаю, который час, понятно только, что время раннее: солнце еще не встало, и комната погружена в серый сумрак. Его татуировка у меня перед глазами, и я разглядываю ее – большую восьмерку, въевшуюся в кожу. Одна из линий немного толще – та, что образует большую S. Гектор отодвигает руку, отчего я вздрагиваю, и, когда поднимаю взгляд, я вижу, что глаза у него открыты.

– Это знак бесконечности, – тихо говорит он. Его телефон начинает вибрировать на столе рядом с нами, но Гектор лежит, не шевелясь, и не берет его.

– Что он?.. – шепотом спрашиваю я.

Гектор широко распахивает глаза, испепеляя меня взглядом.

– Ты знаешь, что он означает. Мы же вроде с этим разобрались?

Резко отстранившись, я выбираюсь из-под его руки. Мне хочется ответить, что я не знаю, к чему мы пришли.

Не знаю, чего я хочу от нас.

Кажется, за ночь все изменилось. Я не готова к такому сдвигу. Что произошло? Я была сама не своя, он был сам не свой. Нельзя сближаться, когда мы оба в таком раздрае. Я знаю одно: то, что ночью казалось таким чудесным и неизбежным, в пепельном свете дня выглядит совсем иначе.

Чувства все усложняют – господи, усвоила ли я что-то лучше? Фред был прав, мы оба целиком состоим из сложностей.

Гектор теребит телефон и прикладывает его к уху. Я выбираюсь из постели, подхватываю вещи и иду в ванную переодеться, пока он с кем-то разговаривает. Захожу внутрь, запираюсь. Смущение нарастает внутри меня, превращаясь едва ли не в тошноту.

О чем я только думала ночью? Почему разрешила ему поцеловать себя?

Зачем ответила на его поцелуй?

Я обхватываю себя, сквозь рукав футболки нащупывая бугры шрама. Зажмуриваюсь, чтобы перед глазами не всплыло воспоминание. Быстро одеваюсь и, сделав глубокий вдох, заставляю себя возвратиться в комнату. Нужно вернуть дистанцию между нами, пока не слишком поздно. Вчера я дала слабину, и теперь придется выстроить защиту заново.

Гектор стоит спиной ко мне и смотрит на улицу, шторы отдернуты, телефон прижат к уху. Увидев его, я теряю решимость и надолго упираюсь в него взглядом. Его голос едва ли на децибел громче шепота, разговор идет на испанском, и я, хоть не разбираю ни слова, понимаю, что дело неладно. Гектор заканчивает разговор вскоре после того, как я вхожу в комнату, и смотрит на меня с таким видом, что все, что я хотела сказать, становится неважным.

– Сестренка звонила?

Он коротко кивает, садится на диван, отворачиваясь в сторону.

– Что случилось?

Он роняет лицо в ладони и стонет.

– Эта поездка… Все идет не по плану.

– Гектор?

– Он в курсе, – говорит Гектор. – Отец знает, что я здесь.

Когда мы приезжаем в больницу, сразу становится понятно, что сегодня все будет совсем иначе.

Мы идем в палату мамы Гектора, но медсестра отправляет нас в соседнюю комнату, где уже дожидаются двое мужчин. После той новостной заметки отца Гектора я узнаю сразу же. Ни «привет». Ни «шесть недель прошло, я так соскучился, сынок». Ни «как ты». Ни «мне жаль, что с мамой случилось такое».

– Какого черта ты творишь? – только и говорит он. – Заявиться сюда – невозможная наглость, Гектор. Даже для тебя. В такой момент ты только мешаешь – мне только что пришлось убегать от стаи репортеров.

– Да неужели? – спрашивает Гектор. Я вижу, что он даже не пытается разжалобить отца.

– Ради бога, Гектор, это ведь не шутки. Я же не просто так отправил твою сестру за город и запретил тебе приезжать домой. Мне нужно разрешить эту ситуацию без вашего присутствия.

– Разрешить эту ситуацию? – переспрашивает Гектор, в его взгляде искрят молнии.

– Ты знаешь, сколько сил я трачу на поддержку благотворительных обществ психологического здоровья. Если газеты переврут случившееся, весь мой труд пойдет насмарку.

– Ну и хорошо, – свирепо бросает Гектор. – Может, твои избиратели в этой стране наконец поймут, что не стоит верить такому, как ты.

Его отец расправляет плечи, и я невольно съеживаюсь.

– Такому, как я? А это что еще значит?

– Значит «тому, для кого карьера важнее благополучия собственной семьи». Тому, кто демонстративно помогает всем вокруг, но не видит, что в помощи нуждаются его близкие.

Отец Гектора и бровью не ведет.

– Вот, значит, как ты считаешь?

Я чувствую, что гнев волной поднимается в Гекторе. Чувствую, что эта волна вздымается выше и выше и вот-вот накроет нас всех.

– Сколько еще людей должно пострадать, прежде чем до тебя дойдет, пап? Сначала Санти, теперь мама.

– Твоя мать споткнулась на лестнице и ушиблась головой.

– Но ведь Санти не споткнулся, а, пап? Он спрыгнул. – Гектор с усилием делает глубокий вдох. – И мама – она ведь таблетки принимала не потому, что просто устала? Она на крышу пошла не видом полюбоваться, так ведь? Когда ты уже поймешь, до чего довел нас?

– Это не моя вина, – говорит его отец. Стоящий рядом мужчина тянет Гектора в сторону. Этот тип похож на советника, который пытается затушить разгорающийся пожар. Видимо, этого и боится отец Гектора. Повода для желтушной статьи в газете. – Тебе не следовало приезжать, Гектор. Ты должен быть в школе.

– Твои амбиции не дают тебе видеть правду, – рычит Гектор, игнорируя его слова. – Ты не можешь довериться даже самым близким, папа! И они тоже просто вынуждены скрывать свои чувства, чтобы ни в коем случае не повлиять на твою карьеру!

– Какое отношение это имеет к моей карьере? Эмоции опять застилают твой разум.

– Самое прямое! Все, что выходит за рамки «нормального», ты считаешь слабостью. В твоей голове и мысли не возникает, что кто-то может испытывать неидеальные чувства. Почему Санти прыгнул, пап? Кто мог внушить, что ему не стоит жить?

Его отец откашливается.

– Твой брат был болен, Гектор. Болезнью, к которой я стараюсь привлекать внимание общественности с тех самых пор, как…

– Болезнью, существование которой ты признал только после его смерти! Болезнью, признаки которой ты упорно не видишь в маме. Болезнью, благодаря которой ты умудрился заработать еще больше голосов. Я слежу за тем, что пишут в газетах… это омерзительно. – Ярость Гектора выплескивается в коридор, раскрываясь, будто пасть крокодила, и заглатывает проходящих мимо, грозя их уничтожить, придушить. – Как отнеслись бы все эти благотворительные организации, узнай они, что ты сказал своему сыну, когда он еще был жив, папа? Прекрати, Санти. Утри сопли и будь мужчиной. Возьми себя в руки, Санти, ты совсем зажрался.

– Хватит, – все-таки не выдерживает его отец.

Гектор, не испытывая ни капли страха, продолжает:

– Как ты планируешь обыграть перед прессой случившееся с мамой?

– Скажу правду, – твердо говорит его отец. – Я расскажу им, что твоя мама упала и получила травму головы.

– А те таблетки? Что ты о них расскажешь?

– Это личное, Гектор. О них необязательно кому-либо рассказывать.

– В общем, я ради тебя врать не буду, – заявляет Гектор. – Я всем расскажу, в какое отчаяние и бессилие ты вгоняешь своих близких. Помеха карьере – так и вижу заголовок. Впрысну наконец хоть каплю правды во все эти новости.

Его отец бледнеет.

– Мама бы не поддержала твое решение.

– Ну, благодаря тебе, – цедит Гектор, – она не может сказать об этом сама.

– Может, – обрывает его отец.

Гектор застывает.

– Она очнулась?

Отец отвечает кивком. Гектор молча выскакивает из комнаты. От этой новости я чувствую внезапное облегчение: если она очнулась, значит, наши усилия попасть сюда были не напрасны. Судя по разъяренному виду его отца, тот думает иначе. Но это не страшно. Худшее, что могло бы случиться, к счастью, не произошло.

После долгой паузы, в течение которой я наблюдаю, как отец Гектора снова пытается натянуть невозмутимое выражение лица – настоящий профессионал, – он наконец-то обращает на меня внимание.

– Мой сын, похоже, позабыл о хороших манерах, так что я представлюсь сам. Руперт Сандерсон, отец Гектора.

– Я знаю, кто вы, – говорю я. Несколько секунд назад я стала свидетельницей не самой приятной сцены, так что тратить время на любезности нет смысла. – Я была здесь все это время.

Он вскидывает брови, и черты его лица искажаются, становятся угловатыми. Сомневаюсь, что Гектор унаследовал от отца хоть что-то, кроме вспыльчивости.

– Ясно, – настороженно произносит он. – Гектор у тебя остановился?

– Да, – отвечаю я, надеясь, что он не заметит собственнической нотки в моем голосе.

Он улыбается.

– И как тебя зовут?

– Кара Купер.

– Что ж, Кара Купер, больше он не будет тебе докучать. Я пришлю кого-нибудь за его вещами, если ты дашь Генри свой адрес. – Он указывает на мужчину, который мается без дела позади него.

– Он мне не докучает. Я сама его пригласила, – торопливо говорю я. Защищаясь. Глупо вот так обороняться, но почему-то спустя два дня, что мы здесь, и даже несмотря на неловкое утро, мне кажется, что мы значим друг для друга больше, чем могли себе представить.

– Не сомневаюсь, – замечает он. – Весьма типично для Гектора. Мой сын умеет добиваться своего любой ценой. Мне жаль, что эту цену пришлось заплатить тебе. Его появление принесло немало проблем. С его стороны было очень эгоистично использовать тебя, чтобы добраться сюда.

– Все совсем не так, – возражаю я, но голос меня подводит.

– Хм-м… – отзывается мистер Сандерсон. – Что же, не буду тебя задерживать, Кара. Спасибо, что приютила моего сына. Очень любезно с твоей стороны.

И с раздраженным видом он удаляется в палату жены.

Я жду, когда Гектор вернется в комнату ожидания для родственников. Это неприятное место, полное людей, привычная жизнь которых зависит от новостей. Их страх, их обостренные чувства просачиваются наружу и заполняют собой все пространство. Это заразно: чем дольше я тут нахожусь, тем отвратительнее себя чувствую. Для большинства из них этот день стал – или еще станет – худшим в жизни. Я задаюсь вопросом – а что же чувствовала моя мать, дожидаясь, когда я приду в себя после аварии? Одолевало ли ее такое же желание сбежать, как одолевает меня сейчас? Возможно, я поторопилась с выводами; она провела в подобной комнате куда больше времени, чем я. Я не виню ее за то, что она настаивала на моей выписке, – я наконец-то понимаю причину этой ее настойчивости.

Меня захлестывает внезапная потребность услышать ее голос, попросить прощения за что-нибудь. Пожалуй, за все. Рассказать обо всем, о чем раньше я говорить не могла, – или вообще ничего не рассказывать. Просто слушать, как она пытается утихомирить моих братьев-близнецов, вопящих на заднем фоне, или как тараторит без умолку обо всем подряд, лишь бы не повисла тишина. Но в первую очередь – чтобы убедиться, не утратила ли она веру в меня.

Пожалуйста, верь в меня.

Я достаю из кармана телефон, но не набираю ее номер. Пальцы зависают над экраном; я делаю глубокий вдох и нажимаю на иконку фотоальбома. Фотографии все еще на месте – а где им еще быть. Я мысленно встряхиваю себя за плечи. А чего я вообще ждала? Неужто думала, что они исчезнут вместе с ней?

Я набираю полные легкие воздуха, чтобы успокоиться, а затем вывожу на экран фотографию. Сделанную за день до новогодней вечеринки. Мы с Джи ходили в торговый центр за нарядными платьями. Первая фотография – она в темно-синем платье с короткими рукавами.

Помню ее слова: «Надо, чтобы все от нас обалдели. Это не годится». «Это же просто вечеринка», – ответила я тогда, но Джи только помотала головой с нетерпеливым видом. «Да ладно тебе, Кей. Ты же знаешь, что это не просто вечеринка. Это Та Самая Вечеринка. Завтрашняя ночь изменит все».

На следующем снимке – я. На мне платье в зеленых пайетках, и в голове только одна мысль: да, Джи, эта ночь изменит все.

Я поднимаю голову в тот самый момент, когда мимо быстро проходит Гектор. Я вскакиваю, убираю телефон и бегу вслед за ним.

– Гектор! – окликаю его я.

Он оборачивается.

– Ты еще здесь? – Он растерял прежний запал, теперь это человек, который вымотан до предела.

Я озадаченно морщу лоб.

– А ты?.. Твоя мама?..

– Она очнулась, разговаривает, это уже хоть что-то.

– Это же здорово, Гектор.

Он молча кивает.

– Твой папа хочет прислать кого-то за твоими вещами. – Он все бездумно кивает. – Я хочу, чтобы ты знал: можешь остаться у меня. То есть я знаю, что там тесновато и не очень-то удобно из-за папы…

Гектор прокашливается.

– Мне нужно домой.

Его ответ звучит логично – так и было бы в нормальной семье. Но отношения в нормальных семьях не основаны на явном презрении. В нормальных семьях не принято срываться друг на друга в больничных коридорах. Человек из нормальной семьи не станет тайком прокладывать путь через всю Европу, чтобы повидаться с матерью, чья жизнь висит на волоске. Его ответ звучит логично, такой ответ мне и нужен, так ведь? Дистанция.

Тогда почему я чувствую себя так, будто получила пощечину?

– Конечно. – Я стараюсь не выдать, что испытываю боль – без всяких на то оснований.

Он хмурится.

– Сестра сегодня возвращается домой, мне нужно съездить и забрать ее.

– Да, конечно, – торопливо повторяю я, проклиная себя за эгоизм. Сегодня речь не обо мне.

Гектор делает шаг в мою сторону, разглядывает мое лицо.

– Просто, чтобы ты знала… – Он снова откашливается. – Ну… я бы предпочел пойти с тобой.

Я пытаюсь прочесть его взгляд, понять, кто мы теперь друг другу.

– Напишешь мне, как все пройдет?

Он вытаскивает из кармана телефон.

– Добавь свой номер. – Я вбиваю цифры, чувствуя на себе его взгляд. Он робко уточняет: – Ты сама продержишься там с папой?

– Конечно. Это всего одна неделя. Уверена, что справлюсь. – Я выдавливаю из себя улыбку, но не сомневаюсь, что выходит криво и неискренне. – Я не успела сообщить наш адрес.

– Я сам передам, – говорит Гектор, и его слова звучат скованно. – И спасибо тебе за то, ну, знаешь… что помогла сюда добраться.

Он смотрит на меня так, будто хочет сказать еще что-то. Нас затапливает безмолвие, целое море невысказанного.

– Мне пора.

Я киваю, улучая мгновение, чтобы удалиться. Иду прочь, но в последний момент оборачиваюсь. Открываю рот, однако не могу произнести ни звука. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, а потом Гектор уходит в противоположную сторону и растворяется в дальнем конце коридора.