Пять минут мы ждем, пока придет следующая кабинка фуникулера. Время замедляется просто невыносимо, каждая секунда растягивается до бесконечности. Мое волнение никак не связано с поездкой по канатной дороге, его единственная причина – исчезновение Гектора. Это иной вид тревоги, к такому я не привыкла. Руки не дрожат, ладони не потеют, я не чувствую опустошающего ужаса – на сей раз он давит своим весом, и кажется, что я могу лопнуть под его тяжестью. Только теперь, когда Гектора нет рядом, я понимаю, что моя жизнь здесь без него немыслима.

В центре городка дают концерт – смутно помню, что объявление о нем висело на информационной доске в общей комнате. Несмотря на недавний снегопад, улицы забиты людьми, и продвигаемся вперед мы медленно. Я представляла себе, как бегу к автобусной остановке, но в реальности все иначе. Мы вынуждены протискиваться сквозь толпу, и нас постоянно сбивают с пути те, кому неведомо, как важна наша миссия.

Посреди городской площади под старомодной часовой башней стоит сцена, рядом с заранее установленной рождественской елкой, снизу доверху покрытой белыми мерцающими огоньками. Мы огибаем ее, Фред останавливается за пределами толпы на другой стороне площади и ищет меня взглядом. На секунду наши глаза встречаются, и я вижу в его лице то же самое отчаяние – возможно, у нас наконец-то нашлось что-то общее. Выбравшись из столпотворения, мы переходим на бег, мои ноги сами скользят вперед. Я все еще в школьной форме, и черные кожаные туфли проигрывают в борьбе с гололедицей.

Впереди остановка, к ней подходит автобус. Я ускоряюсь. А затем вижу его – ссутулившийся силуэт в хвосте очереди, – и меня переполняет облегчение. Впрочем, преждевременное: он оказался в той очереди не просто так, и этот поступок может стоить ему места в нашей школе. Я не могу этого допустить.

– Гектор! – кричу я, и он оборачивается. На секунду мне кажется, что, увидев, как мы мчимся к нему, он проигнорирует нас, но, когда мы тормозим прямо перед ним, он выходит из очереди в самый последний момент.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает он с каменным лицом.

Фред откашливается.

– Ты исчез, никого не предупредив и не получив разрешения.

– Да, – без всякого выражения говорит Гектор. – Так и было задумано.

– Гектор, это слишком даже для тебя. Учителя тебя ищут. Тебя отчислят, если ты уедешь…

В его лице мелькает интерес.

– Хм-м… я не подумал об этом, когда уходил, но вообще-то это не такая уж плохая идея, Фред.

– Зачем ты пришел сюда, Гек? – спрашивает Рэн, будто надеется, что от смены вопрошающего будет больше толка. – Что случилось?

– Мне нужно домой, – произносит он. Маска невозмутимости, которую он натянул, идет рябью – возможно, если мы надавим посильнее, эта непробиваемая декорация даст трещину.

– Но, Гектор, ты же и так едешь домой через два дня, – говорит Рэн.

– Да, ну а я хочу уехать сейчас. – Гектор переводит взгляд вдаль, и на его лице появляется отвращение. Я пытаюсь проследить, на что он смотрит. С нашей точки прекрасно видно школу. На черном фоне ее конфетно-голубое здание кажется чем-то почти сказочным. – Ненавижу это место.

– Ты же не всерьез, – пытается успокоить его Рэн. – Гектор, это ведь наш дом.

– Нет, неправда, – резко возражает он. – Это место для забвения, а когда забываешь о других – это эгоизм. – Гектор разворачивается, чтобы подняться в автобус, но я встаю перед ним, преграждая ему путь. – Уйди, Кара.

– Нет, – свирепо отзываюсь я. Он отталкивает меня, я снова встаю у него на пути. – Ты не сядешь в этот автобус.

– Позволь, угадаю, – злобно говорит он. – Потому что это небезопасно?

В его глазах светится угроза; ясно – он пытается обидеть меня, чтобы я ушла с дороги. От его издевок я чувствую себя так, будто получила под дых, но изо всех сил пытаюсь удержать невозмутимый вид. Насупившись, я цежу со всей суровостью, на какую способна:

– Ты. Никуда. Не. Поедешь.

Позади нас автобус закрывает двери и отъезжает от остановки без Гектора. Он отворачивается, осознав, что упустил свой шанс уехать.

– Это был последний рейс, – ворчит он.

– Ничего страшного, Гектор, – говорит Рэн – ее голос звучит нервно. – Давай вернемся в школу и обо всем поговорим. Ты ведь можешь дождаться пятницы и уехать домой, как и задумано.

– Не хочу торчать здесь ни минуты дольше, – рассерженно шипит он.

– Но ты ведь любишь это место, – произносит Рэн, надеясь разрядить обстановку.

– Нет, Рэн, это ты его любишь. Любишь потому, что пока ты здесь, тебе не нужно признаваться родителям, что ты по девочкам. – Он тычет пальцем во Фреда. – А ты боишься, что за пределами этого места тебе придется жить без нее. А тебе, – он переводит взгляд на меня, – тебе нравится, потому что только здесь ты можешь забыть, что Джорджина мертва.

Лишив нас дара речи, он уходит, сердитый донельзя.

На секунду мы шокированно замираем в тишине. Первой ее нарушает Рэн:

– Что он имел в виду, Фред?

– Ничего, – тихо отвечает Фред.

– Я в жизни его таким не видела. Это не «ничего». Что он имел в виду под словами «жить без»…

– Забей, Рэн, – обрывает он ее.

Я разворачиваюсь, чтобы пойти за Гектором, с мыслью о том, что не хочу быть здесь, когда эта ситуация накалится до предела. Всплеск адреналина, вызванный острой нуждой отыскать его, сходит на нет. Его сменяет резкое осознание происходящего: до меня доходит, что ноги у меня замерзли и промокли, доходит смысл его слов.

– Никуда ты не пойдешь, Кара, – говорит Рэн, вставая у меня на пути. – Пока вы оба мне не расскажете, что он имел в виду.

Ее глаза мечут молнии, и я понимаю, что речь не обо мне. Не важно, знает ли она об аварии больше, чем кажется, или из всех слов Гектора услышала только те, что касались ее и Фреда, сейчас ее волнует только один человек. Он стоит напротив нее, с его лица схлынули все краски.

Я смотрю то на Фреда, то на Рэн, у него на лице паника, а она потрясена, и я понимаю, что рассказывать ей ничего и не требуется. Она и так знает о его чувствах. Возможно, знает уже давно, и, возможно, Фред тоже в курсе, что она знает. Гектор всего лишь назвал своими именами то, на что до этого момента они предпочитали закрывать глаза. Это просто констатация факта. И все-таки она меняет все.

Одна-единственная слеза, которая сбегает по щеке Рэн, выдает, как страшит ее эта перемена. Я кладу руки ей на плечи и коротко сжимаю их.

Она делает шаг в сторону и дает мне уйти.

Гектор заходит в фуникулер первым; я бегом догоняю его, перекрываю рукой сенсорную панель, чтобы кабинка не уехала без меня. В этот момент он сидит на скамье, лицо спрятано в ладонях, рюкзак валяется под ногами. Он встает, когда я захожу в кабинку; на его лице смешались печаль и удивление.

– Кара… Я….

Я толкаю его в грудь. От неожиданности он теряет равновесие и врезается спиной в стенку кабинки, отчего та начинает качаться.

– Я всегда помню, что она мертва, – говорю я и снова толкаю его в грудь для убедительности. Кабинка дергается и дрожит, но я слишком зла, чтобы обращать на это внимание. – ВСЕГДА.

Мы начинаем свой путь над горным ущельем, и его голос, как и тело, уступает моему напору:

– Я знаю, что помнишь.

Гектор не уходит в оборону, и я отнимаю руки.

– Тогда зачем ты так сказал?

– Потому что такой вот я. – Он обводит себя круговым жестом, будто мне следует увидеть его в каком-то ином свете. – Я говнюк, Кара. Я ведь предупреждал тебя об этом, когда ты только сюда приехала, помнишь?

– Нет, не говнюк. Но ты отталкиваешь тех, за кого переживаешь. Я хочу знать – почему?

Он горько улыбается.

– Наконец-то ты выносишь мне мозги, а не наоборот.

– Ты давно напрашивался. Что случилось сегодня? Твой утренний звонок… Где ты был весь день?

– Я не мог пойти на уроки… Кинги разрешили мне пропустить один день. Я должен был провести его в оранжерее, но в окружении людей мне было невыносимо. Невыносимо думать… – Его голос надламывается.

Я ищу ответы в его лице.

– Гектор, что происходит?

– Моя мама попала в больницу.

Кабинка останавливается на полпути, свет мерцает. Я делаю шаг к Гектору и вцепляюсь в его руку.

– Через секунду тронется, – бормочет он. Канатное колесо молчит, и мы тонем в мертвой тишине. Я не смотрю по сторонам; я не смотрю вниз. Смотрю только на него.

Мои ноги должны были подогнуться, зрение – помутиться, сердце – громко, бешено застучать. Все, что я вижу, – это его большие зеленые глаза, страх в них. Страх, который никак не связан с тем, что мы застряли в безжизненной раскачивающейся клетке. На миг мы застываем в полной неподвижности, а затем кабинка, зарычав, оживает и продолжает свой путь.

Я захлебываюсь воздухом.

– Твоя мама? Что с ней?

Мышцы его руки напрягаются, и до меня доходит, что я все еще держусь за него.

– Я не знаю. Моя сестренка Валерия сказала, что посреди ночи приехала «скорая». Больше она ничего не знает.

Моя рука безвольно повисает вдоль тела.

– Пятница всего через два дня. По крайней мере, ты скоро узнаешь, что там на самом деле случилось.

По крайней мере. Три самых тупых слова в английском языке.

Гектор качает головой:

– В том-то и дело. Отец запретил мне приезжать домой. Миссис Кинг вызвала меня к себе сегодня утром. Судя по всему, он сказал ей, что у них там все сложно и для моего возвращения время сейчас неподходящее. – Он с тоской смотрит на меня. – Он ничего мне не говорит. Говорит, что она в порядке, но…

– Ты ему не веришь.

– Я хочу сам ее увидеть, – в его словах сквозит решимость. – Я должен поехать туда, Кара.

Кабинка приходит на станцию, и двери открываются. Я не шевелюсь, думая о том, что собираюсь предложить.

– Можешь поехать со мной.

Гектор мотает головой.

– Я понимаю, что ты хочешь как лучше, но вряд ли поездка в Штаты поможет…

– Я не Штаты имею в виду, – перебиваю я, жалея, что открыла рот. Как только я произнесу эти слова, повернуть все вспять уже будет нельзя. – Я имею в виду поездку к моему папе. В Лондон.

– В Лондон? Кара, я… ну, ты уверена?

Я выхожу из кабинки и замираю, чтобы ощутить твердую землю под ногами.

– Билеты на самолет все еще у тебя? – спрашиваю я. В моих словах звучит куда больше уверенности, чем я на самом деле испытываю. Он кивает. – Ну, тогда уверена. Если ты, конечно, сможешь добыть разрешение на выезд.

Я иду к главному входу, адреналин выветривается из меня с каждым шагом. Я захожу в ближайший пустой класс и плюхаюсь за парту. Закрыв глаза, я чувствую, как качается кабинка, вижу темные горы, которые поднимаются вокруг нас, вижу измученное, красивое, полное отчаяния лицо Гектора. Где-то мелькает и лицо отца – или те его черты, которые я еще помню.

К горлу подступает желчь, и я еле успеваю добежать до женского туалета.