Что рассказывает нам Сибилла о своем конфликте и бессознательной фантазии? Сибилла постоянно переживала собственную недостаточность, особенно в сравнении с сиблингами. Все будто подчеркивало ее неполноценность. Она воспринимала себя как «плод отчаяния», ей чего-то недоставало, чтобы быть ценной для матери, которой она была недостаточно интересна, и для отца, который предпочел не только старшую сестру, обладавшую «всеми качествами», но и совсем другую женщину с дочерью, родившейся менее чем через год после появления Сибиллы.

Мать, которой самой недоставало этого «чего-то», передала дочери свой фундаментальный недостаток. Сибилла защищает мать от своего убийственного ресентимента серией репарирующих действий. В юности она пыталась «восстановить справедливость», стать видимой, например, устраивала «образцовые выступления», неожиданно заявляя за семейным столом, что никогда не выйдет замуж. Она даже пыталась восполнить свой недостаток, лишив чего-то своего одноклассника: сначала украв у мальчика линейку – предмет характерной формы – а затем выставив его идиотом и заставив всех поверить, что линейка всегда была ее.

Значимый аспект бессознательной фантазии Сибиллы связан с фигурой отца. Ее представления о взаимодействии с ним отмечены романтическим, если не эротическим характером. Они оставались вдвоем, он касался ее руки, а она была «красивая и счастливая», как писал поэт Жак Превер в любовном стихотворении «Барбара». Но это невозможная любовь, которая, состоявшись, оборачивается смертью[30]. И только при смерти отца Сибилле снится сон, в котором он не умирает, и они «любят друг друга», любовь возможна.

В конце подросткового возраста она стала свидетелем сцены, когда отец танцевал с младшей дочерью Жюдит – той самой, которую он предпочел Сибилле и всей первой семье. Сибилла чувствовала себя маленькой неловкой девочкой, тогда как от сестры «веяло женственностью» – она была «королевой», и они танцевали с отцом «будто влюбленные». Эта сцена танца обнажила возможность ее влечений вторгнуться в сознание и будто реализоваться в актуальной реальности. С одной стороны, она идентифицируется с ровесницей, занимающей место любовницы рядом с отцом. С другой стороны, в тот же момент эта сцена напоминала, что ей недостает чего-то, чтобы он выбрал именно ее. Чтобы совладать с этой угрозой, Сибилла предпринимает бегство в болезнь. Эта защита выполняла две функции. Во-первых, с «загадочной болезнью» у Сибиллы появилось это «что-то». Во-вторых, это «что-то» связывало ее с отцом-психиатром – у нее было нечто, не просто связанное с ним, но нечто, способное его заинтересовать.

Архаическое содержание, пугающее ее в этой сцене с танцем, вероятно, резонирует с фантазией о первосцене. Она наблюдает с балкона, как отец якобы выходит из дома свиданий, за дверью которого происходит половой акт. С того же балкона она видит, как художник (взрослый мужчина, который, по словам консьержки, «проявлял к ней интерес») в окне дома напротив «сажает себе на колени» разных женщин. Здесь происходит не только защитное смещение участвовать-наблюдать, но и защитный переход от активности (смотреть) к пассивности (быть рассматриваемой): художник будто всегда на самом деле тоже рассматривал ее, не подавая виду; отец, случайно зашедший в ванную, когда Сибилла терлась мочалкой, будто рассматривает ее.

Об идентификации Сибиллы с отцом свидетельствует не только загадочная болезнь, но и ее реакция на его смерть. Когда «его рана открылась» и он скончался, у Сибиллы тоже открывается «рана» (напоминание о том, чего ей «недостает») и начинает кровоточить – у нее начинается менструация посреди цикла.

Другой важный аспект, связанный для Сибиллы с отцом, – цветы. Она высмеивает цветы отца, которые он ей предлагает: они нелепы и ничтожны в своей помпезности. Однако она замечает, что в конечном счете выросла «в тени гладиолусов» – длинных, мощных продолговатых цветов, старомодных: «их все видели и слышали. Они возвышались над большим круглым столом красного дерева, вокруг которого мы – сестра, брат и я – собирались проводить время с мамой. Над ней, в углу у окна, бдили гладиолусы».

Что представляет собой «загадочная болезнь», которой Сибилла страдала большую часть взрослой жизни? С психоаналитической точки зрения то, что принято называть болезнями или психическими расстройствами, лучше формулировать как свидетельство неоптимального функционирования части психического аппарата. Психоанализ предлагает рассматривать это в генетической перспективе – любая патология является результатом предшествующих событий.

При подобных нарушениях происходит следующая последовательность событий. Сначала возникает конфликт между Я и Оно в раннем детстве, как правило, в эдипальной или доэдипальной фазе. Я разрешает этот конфликт, устанавливая стабильный метод контроля над опасными дериватами (производными) влечений. Этот комплексный метод включает защитные механизмы и изменения в Я (например, идентификации, ограничения, сублимации, регрессии).

Независимо от метода, он работает удовлетворительно в течение определенного периода, пока последующие события не нарушают равновесие и не лишают Я возможности эффективно контролировать влечения. Когда это происходит, дериваты влечений угрожают ворваться в сознание и непосредственно выразиться в манифестном поведении, несмотря на попытки Я сдержать их. Возникает острый конфликт между Я и Оно, в результате которого образуется компромиссное образование, бессознательно выражающее как дериват влечения, так и защитную реакцию Я и страх или чувство вины перед опасностью, которую представляет собой частичный прорыв влечений[31].

Относительно стабильное решение эдипальных конфликтов (в этом случае на первый план выходит конфликт запрета на инцест и импульса занять место рядом с отцом и получить его пенис), найденное Сибиллой в детстве, функционировало удовлетворительно до столкновения со сценой танца отца с младшей единокровной сестрой как пары влюбленных. Эти события реактуализировали эдипальные переживания и нарушили внутрипсихическое равновесие. Силы Я больше не могли адекватно контролировать неприемлемые эдипальные импульсы[32]. Решение эдипального конфликта никогда не было стабильным, а «травмирующее» событие, с которым защитные и регулирующие механизмы Я не справились, совпало с психическими бурями позднего подросткового периода.

Одним из возникших компромиссных образований стал соматический симптом и бегство в болезнь. Симптом бессознательно представлял удовлетворение эдипова желания занять место рядом с отцом (заболеть и стать эксклюзивным объектом внимания отца-врача). Дисфункция психического аппарата, которая вызвала соматический симптом, обеспечила разрядку влечения, но эта разрядка была существенно искажена и замаскирована защитными механизмами Я и вызывала скорее неприятные ощущения, чем удовольствие.

Невротические симптомы обычно сверхдетерминированы – происходят из нескольких бессознательных конфликтов. В данном случае появлению соматического симптома также способствовало переживание собственной недостаточности и желание обладать тем, чего ей недостает, но есть у мальчиков, мужчин, отца, его любовниц, младшей дочери и ее матери – пенисом отца. Заболев, она чувствует, что теперь у нее «что-то есть».

Подобное соматическое решение психического конфликта, как у Сибиллы, называется истерической конверсией. При конверсии происходят симптоматические изменения физических функций, бессознательно и в искаженной форме выражающие ранее подавленные импульсы влечений. Однако симптомы конверсии представляют не просто соматическое выражение аффектов, а специфические репрезентации, которые можно перевести с «соматического языка» на язык речи и слов[33].

Во втором приближении можно сказать, что Сибилла страдала не от отсутствия отца, а, напротив, от его чрезмерного, вездесущего присутствия в ее психической жизни.