Максим думал о предстоящей встрече с Агдикой и очень волновался по этому поводу, считал дни. Завтра уже будет среда, по средам торжок, и он обязательно ее встретит. Но назавтра все случилось не так, как ему хотелось. Накануне Кузьма Петров не привез, как обещал, кирпича для строительства. Федор Титов очень серчал и отправил сына узнать, что там случилось.

С утра Максим поехал в деревню к Петрову, узнать, что к чему и приехал к пустому месту. Вчера деревня сгорела, вся без остатка, остались только печные трубы. Посреди пожарища он и нашел мастера Кузьму, который поведал ему историю о поджоге.

– Супротивники постарались, – расстроенно говорил мастер, – больше некому, пустили пал по ветру, и нет деревеньки, все разом занялось и сгорело.

– Как же теперь быть? – спросил Максим Титов.

– Будем строиться заново, – ответил мастер, – не впервой нам. С огнем дело имеем, от него нам и прибыли, и убытки.

– А как же мы, ведь было вперед уплачено за подпятный кирпич?

– Я слово держу, кирпич подпятный вам поставлю все равно, а вот насчет обычного большемера – не взыщите, поищите другого, мне сейчас не до того.

– Деньги-то небось тоже сгорели? – посочувствовал Максим.

– Э, нет, паря, деньги целы, я их в пивном чане хранил в земле, сейчас разгребу огарыши и подниму поклажее.

– Хитрый ты, – покачал головой Титов.

– А то как же, нам без хитрости нельзя. Ты своему тятьке скажи, через десять ден[19] будет ему подпятный кирпич, только надо сызнова чертежи чертить, они-то тоже сгорели.

– Понял, – кивнул головой Максим, – за чертежом сам приедешь или везти сюда?

– Будь добр, привези сам, видишь неуправка у меня, а насчет кирпича не сумлевайся, печи целы, в них и обожжем изделие, как вылепим по чертежу вашему.

Титов-младший возвращался назад с тяжелым чувством. Он понимал, что мастер Кузьма не виноват в пожаре, но строительство все равно встанет, и это в самый разгар работ.

Он припустил коня, хотел успеть на торжище, но прискакал только к самому концу. Агдики, понятное дело, не было. Напрасно рыскал он среди рядов собирающих пожитки торговцев, спрашивал, не видал ли кто черноволосую девушку с двумя косами. Некоторые видели, но утром, а сейчас пятый час пополудни, большинство народу уже разошлось и разъехалось.

К отцу он явился с понурым видом и рассказал про Кузьму Петрова, все как есть. На удивление Федор Титов отнесся к беде с пониманием. Артель, хоть и теряла дорогое летнее время, но делать нечего, всякое бывает. Он сызнова начертил узоры для верхних главных клейм, разбил их на кирпичные части и отправил мастеру, наказав, чтобы берег пуще глаза.

Артель занялась поиском бутового камня, надо же проводить время с пользой для дела. Камень поднимали из реки, складывали в кучи. Он пойдет внутрь стены, и для кладки крепкое подспорье и экономия в чистом виде, камень-то из реки дармовой.

Все дни после той несостоявшейся встречи Максим искал случай, чтобы увидеть Агдику. Повода наведаться к Черепановой не было, в городе и на посаде он девушку не встречал. Титов-младший приуныл.

Как-то вечером сидел он в устье речушки Песьей Деньги и смотрел, как рыбаки тянут бредень. Место тут неглубокое, травы много и рыбы несметное количество. Самое то с бреднем ходить. И вдруг среди ботальщиков,[20] загонявших в сети рыбу, он увидел Агдику. Она, подоткнув сарафан, брела по колено в воде, время от времени ударяя по поверхности палкой и пугая рыбу. Мужики и парни постепенно стали сводить большой бредень к берегу, подналегли и вытащили все, что было, на сушу. На песке запрыгали небольшие щуки-травянки, окуни-полосатики, язи, молодь леща, которую местные называли «ляпки» за широкий бок. В сети оказалось много сороги[21] и несколько ершей, не успевших удрать из бредня.

Рыбаки принялись делить улов, раскладывая его на ровные кучки. Потом старший крикнул одному из парней:

– Поворачивайся!

Тот повернулся спиной к улову. Старший артели показал на одну кучу и спросил:

– Чья?

– Трофима, – ответил тот, что стоял спиной.

Трофим взял свою часть улова и отошел в сторону.

– Это чья?

– Третьяка Попова, – отозвался рыбак.

История повторилась еще несколько раз. Парень-распорядитель, конечно, не забыл и себя, выкрикнул после третьего раза:

– А это мое!

– Хитер ты, Ванька Кусков, – сказал старший, – своего нигде не упустишь.

Кусковскую часть улова мужики сложили на рогожу и отнесли в сторону.

В конце концов на берегу остались две кучки рыбы.

– Чья? – спросил старший.

– Агдики, – ответил Ванька Кусков.

Девушка подбежала и, довольная, стала складывать рыбу в корзину.

– Ну и последняя куча, стало быть моя, – сказал старший по рыбалке.

Максим смотрел за этой дележкой и думал о том, что значит делить по честному, вот так, вслепую без обиды.

Агдика в конце концов тоже заметила Титова, смерила взглядом, опустила подоткнутый подол сарафана вниз и сама подошла к парню.

– Рыбы хочешь на уху? – спросила без лишних условностей.

– Хочу, – растерянно произнес Максим.

– Вот, бери окуней, сороги и язя. С них самый навар. Щуки и леща не даю, это для жарки, не для ухи. У щуки голова пустая, только место в казане занимает, ее и леща лучше жарить.

– Спасибо тебе, сколько я должен? – спросил Максим.

Агдика сдвинула брови:

– Не хочешь подарка, не надо.

– Что ты, хочу конечно, – Максим протянул руки за рыбой, – мы с отцом давно рыбки хотели свеженькой сварить, истосковались по речной.

– То-то же, смотри у меня, – нарочито сердито ответила Агдика и вдруг улыбнулась.

– Я на пожар ездил тогда, – сказал он девушке, – не успел на торжок.

– А я знаю, мне сказали, что тебя с утра отец куда-то отправил.

– Где ты научилась рыбу загонять?

– На островах, где же еще.

– Так ты была маленькой тогда.

– У нас все умеют охотиться и ловить рыбу.

– А у нас девушки другим занимаются: ткут холсты, шьют одежду, украшают ее вышивками разными.

– Меня тоже Черепанова заставляет шить, но я не хочу, не мое это.

– Сердится?

– Еще как, ее бы воля, сжила бы со свету меня, но пока муж ее жив, нет у ней надо мной всей власти, только куражиться и может.

– А за что она тебя невзлюбила?

– Из-за денег. Василий Яковлевич, муж ее, скрытен весьма. У него целый подголовник бумаг всяких секретных, а ключ всегда при нем. Вдруг да там какая бумага и про меня сыщется и в ней написано, что мне завещано отцом моим Степаном Черепановым?

– Думаешь, есть такая бумага?

– Не знаю, но когда Матрена Ивановна бывает раскричится на меня, муж ей пальцем погрозит, кверху его поднимет и скажет: «Помни волю брата покойного». Она тотчас и притихнет.

– Но ведь она тебя в сенных девках держит, в прислужницах.

– А мне не в тягость, я и мыть могу, и стирать, и готовить, только бы вышивать не заставляли и криком на меня не кричали.

– Купчиха ведь и выпороть может, дворовые в ее власти.

– Не может она меня тронуть, пока Василий Яковлевич жив, не в ее я власти.

– Видать ты на особом положении.

– Меня нельзя пороть, я дочь вождя и Степана Черепанова, – вдруг с достоинством сказала Агдика, – а вообще то у нас Мирон этим промышляет, растянет виноватого во дворе на скамье и давай охаживать за провинность, а Матрена Ивановна из окошка смотрит и приговаривает: «Поддай хорошенько еще раза да другого».

– Не думала уйти от них, раз такое дело, ты же не холопка ей, – спросил Максим Титов.

– Мне так идти некуда, приходится терпеть волей-неволей, а другие… у них свои причины. Кому-то, может, и по нраву сытая жизнь у Черепановых, за нее готовы терпеть и плети, и колоду.

– Что еще за колода? – спросил Максим.

– Деревянная такая о четырех дырах, две для ног, две для рук, сверху доской придавят и закрепят, не вырваться. Ежели день сидеть, так тяжко становится.

– Кого это так Черепановы держат?

– Кого хочешь могут, должников на правеж ставят, дворовых за нерадение. Тут своя рука владыка.

– Кто бы подумал? – удивился Максим Титов. И вдруг спросил:

– Тебя искать не примутся?

– Нет, они знают, что я за рыбой ушла, Мирон передаст, можно не сумневаться, кроме того, сын их Степка недавно тут бегал, видел, как мы тоню метали.

– Не жалуешь Мирона?

– Не жалую, приставучий больно.

– А как пристает?

– Ой, да по-всякому. Начинает передо мной похаживать, хочешь, говорит, такое покажу, чего ты не видела.

– Чего же? – Максим почему-то насторожился.

– Да ну его, не хочу и говорить.

– Скажи, не утаи, мне это знать надо.

– Нечего тут скрывать, снял он порты и ну передо мной ходить и удами своими вертеть, похваляться.

– А ты? – замер от волнения Титов.

– Насмешил, – пожала плечами Агдика, – я ему так ответила, что больше без портов передо мной у него охоты ходить нет.

– Что же ты сказала ему, не таи.

– Ничего такого, сказала, нашел, чем хвалиться, у моржа раз в десять уды больше. Вот такие! – Агдика уверенно раздвинула руки на ширину плеч.

Максим совсем смутился:

– Ты это откуда знаешь?

– Сама видела, когда помогала шкуры зверей морских свежевать. Вы, касакас, кто на море не бывал, ничего такого не видели, для нас, унанган[22], это обычное дело. Зверя надо бить, шкуры свежевать, мясо добывать, рыбу ловить, иначе как жить?

– Вы что, хлеба не едите?

– Теперь, когда касакас пришли, едим, раньше нет, негде взять хлеба, земля – камень, не родит ничего.

– Выходит, алеуты – все охотники и рыбаки? Кто же тогда дома обряжается?

– Нет дома, как здесь, все живут вместе в улямах[23], спят по лавкам. Тоён с женами тут же живет, когда хочет, может отгородиться шкурами.

– У вас многоженство?

– Что в этом плохого?

– У нас одна жена перед Богом и людьми. Значит, твой отец отдал твою мать Черепанову, потому что у него еще были жены?

– Были, как же иначе.

– Ну и ну.

– Бывает и у женщины два мужа.

– И что, они не убьют друг друга? У нас бы убили.

– Нет, они помогают друг другу на охоте, но так бывает редко. Сейчас не знаю, как стало. Наши Боги перед вашим Богом слабы. С касакас приехали камгам улу[24], стали строить камгам ула[25], крестить наших унанган.

– Мы тоже строим камгам ула, – догадавшись о значении слова, сказал Максим, – давно строим, дом для Бога должен быть лучше всех прочих, потому и украшаем его клеймами. Хочешь, я тебе покажу, как строят церковь?

– Хочу, я видала, что вы кладете из камня, но внутри не была.

– Приходи завтра, Агдика.

– Приду, ежели отпустят. Ну ладно, пора рыбу жарить, иначе протухнет.

Агдика проворно вскочила и быстро, чуть подскакивая, поспешила в сторону Черепановских палат. Максим Титов с рыбой для ухи отправился домой.

Он ждал ее на следующий день, и потом, но девушка словно пропала.

«Пойду к Черепановым, – решил Максим, – заодно узнаю, может, что случилось?»

Матрены Ивановны не было дома, она уехала на богомолье по монастырям, сначала на Пельшму в Лопотов, потом на Каменный остров в Кубенском озере, а потом в саму Вологду, молиться Димитрию, Прилуцкому чудотворцу, о здоровье мужа, Василия Яковлевича.

Привратник Мирон только развел руками, нет хозяйки, Василий Черепанов один дома.

– А служанка ее чернявая где? – нарочито небрежно спросил Титов-младший.

– С собою забрала Гашку, – ответил Мирон, – не поймешь ее, хозяйку, то недовольна Гашкой, грозится всеми карами на нее, то берет с собой везде, будто без нее нельзя было съездить.

– Когда же вернутся? – спросил Максим, которому отчего-то стало тоскливо.

– Ден так через тридцать, не раньше, – отвечал Мирон, – дорога неближняя, дело неспешное.

Титов-младший побрел назад. Он ощутил на душе смутное беспокойство, причину которого прекрасно знал:

«Это Агдика, – думал Максим, – неужели приворожила? Напустила тоску по себе и теперь изводит душевными муками. Не понять, откуда чего, а чувство такое, как будто потерял что-то очень близкое».