Новое волшебство нависло над Еловым Облаком. Бабушка торжественно постановила, что Мэриголд может играть с Сидни Гестом. Конечно, бабушка не называла его Баджем, как все остальные. Его мать была из Рэндольфов из Шарлоттауна, поэтому он являлся вполне допустимым приятелем для Лесли из Хармони. Мистер Гест купил ферму мистера Донкина, и Бадж поселился по соседству с Еловым Облаком. Это был, как сказала бабушка, «хорошо воспитанный» мальчик. Худощавый, даже тощий, со светлыми волосами, но красивыми серыми глазами. Единственное, чего всерьёз опасалась бабушка, было то, что они отравятся во время своих походов и прогулок. Совсем не преувеличенное опасение. Потому что, несмотря на все предостережения, они пробовали и ели всё, что попадалось по пути.

В Еловом Облаке у Мэриголд прежде никогда не было настоящего соратника по играм, кроме, разве что, в три суматошные недели с Гвен. Она не дружила с девочками из Хармони и, хоть и писала большие подробные письма Гвен, Поле и Бернис, редко виделась с ними. Возможно, Сильвия испортила её отношения с девочками, как иногда с тревогой думала мама. Она всегда сочувственно защищала Сильвию от бабушки, которая не понимала такие вещи. Но с недавних пор она стала сомневаться, правильно ли поступала. Не слишком хорошо, если странное тайное очарование выдуманной подруги помешает необходимым и ценным отношениям в жизни. Мэриголд исполнилось двенадцать лет. Её золотистые волосы потемнели до тёплого каштанового цвета, и она наконец-то научилась не произносить слово «занимательный», как «заманительный». Определённо настало время, когда она перерастала Сильвию.

Поэтому Лорейн Лесли была довольна, когда, прямо в начале каникул, Гесты купили ферму Донкина, и Мэриголд и Бадж подружились. Мэриголд удивилась, обнаружив, что ей на самом деле понравился мальчик. В школе они ей никогда не нравились. Она хорошо относилась к Билли, но уже забыла о нём. Она презирала Джека кузена Маркуса. Что касается Хипа Прайса, он заставил её ненавидеть всех мальчиков. Но Бадж отличался от любого, с кем она встречалась прежде.

Неделю за неделей жизнь Мэриголд наполнялась событиями, от которых волосы вставали дыбом. Она делала такое, о чем даже не мечтала, и всё это для того, чтобы заслужить одобрение Баджа. Они рыбачили на ручье, и Мэриголд стала таким мастером по добыванию червей, что Бадж думал – но не говорил вслух, – что она почти, как мальчишка. Они бродили под мостом. Забирались на вентилятор в амбаре Гестов. Играли на берегу гавани в пиратов в заброшенной зелёной лодке под названием Дейзи Дин – с чёрным флагом, сделанным из старой шёлковой юбки Саломеи, украшенным черепом и скрещенными костями. Они отправлялись в потрясающее плавание, охотясь за золотом и драгоценностями. У них был пароль и тайный знак. Они соорудили плиту из камней и жарили мидий, и картошку.

С Баджем Мэриголд изучила все места у гавани, куда не осмеливалась ходить одна. Они даже добрались до серого туманного края света, известного как устье гавани, где в диком великолепии просоленных трав и поющих морских ветров раскинулись серебристо-лиловые дюны. Никто не узнал об этом, как и о том, что однажды они попали в прилив и им пришлось карабкаться на берег и возвращаться домой через мокрые луга. Это был виновато-триумфальный секрет. А другой – костёр из выброшенных морем стволов, который они развели на берегу в сумерках. Им было наказано никогда не играть с огнём, но это ничуть не испортило радости. Наоборот, боюсь, усилило. Тайный запретный поступок имеет своё очарование. А иногда они воображаемо селились на лягушачьем болоте, где обитал вполне приличный дракон и что-то грызли медведи гризли.

Мэриголд очень боялась лягушек, но никогда не показывала этого Баджу, и даже заставила себя нести на палке мёртвую змею, чтобы заслужить его восхищение. Она также позволила себе сказать «Боже мой!», но как бы ни старалась, не смогла бы произнести «чёрт побери», что означало то же самое. Баджу, по правде говоря, не нравились девочки, которые говорят «чёрт побери».

Она не сумела научиться свистеть на стебле травы, как это делал Бадж. Но она умела одну вещь, которая у него не получалась – изготавливать чудесные пакеты для пудинга из толстых листьев. Бадж пытался и пробовал, но его сильные пальцы не справлялись с тонкой работой, так что баланс взаимоуважения был настоящим. А когда однажды Бадж сел на горячую задвижку плиты, Мэриголд ни разу не спросила, как дела с его ожогами. Дружба хранится тактом.

Бадж гладил котёнка Мэриголд, Попса, а Мэриголд очень любила его собаку, Дикса. Но она не могла разделить с ним Сильвию. Бадж думал, что у Мэриголд есть какой-то таинственный зверёк, связанный с еловым холмом, и иногда дразнил её, чтобы она рассказала, что это такое.

Но она всегда отказывалась. Ещё нет… пока рано. Она ни разу, несмотря на мимолётные искушения, не рассказала о Сильвии никому из своих подруг, даже Бернис. Сильвия принадлежала только ей одной. Хотя – Мэриголд время от времени с грустным вздохом признавалась себе – Сильвия стала другой. Не такой живой, быстрой, настоящей. Эта перемена происходила медленно, поэтому Мэриголд не понимала, насколько весёлая дружба с Баджем заменяет ей призрачное товарищество одиноких лет. Она цеплялась за Сильвию, помня, что как-то вечером в саду ей сказала тётя Мэриголд.

«Храни свою мечту так долго, как сможешь. Мечта – бессмертна. Её не может убить время или засушить возраст. Ты можешь устать от жизни, но никогда от мечты».

«Это больно – терять мечту, – тихо ответила Мэриголд. – Когда я прохожу через Зелёную калитку, я чувствую, как ужасно думать, что Сильвии на самом деле нет, что она просто то, что я придумала».

«Радость мечтателя стоит его боли», – ответила тётя Мэриголд, понимая, что с тех пор, как Мэриголд стала думать о Сильвии, как о мечте, печальное пробуждение близко.

Почти каждый день Мэриголд проходила через Волшебную Дверь и Зелёную калитку и звала Сильвию. Сильвия всегда приходила – всё ещё. Но иначе.

Мэриголд рассказала бы Баджу о ней, если бы знала, как он примет её. Она видела ту сторону его натуры, которая позволяла ей думать, что он поймёт. Изредка Бадж показывал отблески этой стороны. Когда они уставали от прогулок и пиратства, и садились на пристани, глядя в сумерках на призрачные паруса далёких кораблей, Бадж декламировал, смущаясь, странные стихи, которые сам сочинил. Мэриголд считала, что они чудесны. Бадж также понимал то тайное волнение, которое приходит, когда открываешь новую книгу. И он был отличным рассказчиком. Ей больше нравились его багровые мальчишечьи истории, чем свои девичьи, розовые и лунно-голубые. Одной из них была про коврик из волчьей шкуры на полу гостиной Гестов, которая оживала и являлась ночью с горящими глазами. Мэриголд не могла заснуть из-за её очаровывающего ужаса. Переходит ли шкура дорогу – крадётся ли через сад – поднимается ли по ступенькам? Мэриголд завопила, пришла мама и сказала, что это был ночной кошмар.