Мэриголд не боялась темноты, если кто-то был рядом с нею, и наслаждалась прогулкой до деревни. Был сказочный вечер, из папоротников доносились жутковатые эльфийские голоса. Куда так спешили облака, мчавшиеся по лунному небу? На какое волшебное небесное свидание они торопились? Время от времени через лунную дорожку прыгали кролики. Мэриголд стало даже немного жаль, когда они добрались до деревни.

К счастью, дом дяди Клона стоял на окраине, поэтому им не пришлось странствовать по улицам. Они проскользнули по переулку, пробрались через брешь в изгороди, смело пересекли лужайку и оказались у окна большой комнаты, где танцевали гости. Окно было открыто, шторы подняты, и они могли видеть всё, что происходило.

Мэриголд задохнулась от восторга. О, это была волшебная страна! Она словно заглянула в другой мир. Второй раз в жизни она подумала, что, возможно, совсем неплохо быть взрослой. Она помнила свой первый раз. Давно, когда ей было только шесть, свернувшись клубочком на кушетке в гостевой комнате, она наблюдала, как восемнадцатилетняя кузина наряжается на танцы. Когда же она станет такой? Через целых двенадцать лет. Она громко застонала.

«Что случилось, сладкий пирожок? Что-то болит?»

«Нет. Просто так долго ждать, пока вырастешь», – вздохнула Мэриголд.

«Не так долго, как тебе кажется», – сообщила бабушка, проходя мимо.

И теперь, на миг, Мэриголд подумала, как долго ей расти.

Зал, полный танцоров в чудеснейших костюмах, сиял в розовом свете огромных, забавных китайских ламп, висящих под потолком. Царило веселье, смех слышался отовсюду, растекаясь по лужайке перед домом и в саду позади него. В конуре душераздирающе выла под музыку собака тёти Мэриголд. Ах, какие цветы, огни, музыка, наряды! Большинство молодых гостей были в масках; пожилые, в основном, не скрывались под ними, и Мэриголд с удовольствием разглядывала их, потому что знала всех. Здесь была тётя Энни в сером кружеве поверх янтарного шёлка – никогда прежде Мэриголд не видела её такой великолепной! Кузина Джен с бриллиантовым венком в волосах и кузина Барбара, у которой вечно спускались петли на чулках, и кузина Мардж, что лучше всех танцевала в клане Лесли. Её туфельки словно сами выделывали па весь вечер. Тётя Эмма, которая до сих пор носила прическу «помпадур», и старый дядя Перси, чья жена сделала стрижку за три месяца до того, как он это заметил. Старый дядя Натаниэль с густыми седыми волосами, спускающимися до плеч, похожий, как говорил дядя Клон, на льва, который съел христианина, несогласного с ним. А в углу под пальмой рядом с тётей Мэриголд сидело создание без маски в платье из бледно-розового шифона, расшитого серебром, с волосами, уложенными золотым капюшоном, столь прекрасное, что Мэриголд сразу поняла: это и есть «прелестная невеста». Прелестная, именно так. Мэриголд не могла оторвать от неё глаз. Дело стоило того, чтобы увидеть её.

Мама танцевала – на самом деле танцевала, бабушка сидела у стены с таким видом, словно её не волновали все эти фокстроты и танго. Рядом с нею восседала степенная пожилая дама в лиловом платье с причёской а-ля Виктория и брошью-камеей с локоном Клементины внутри. Зрелище миссис Лоуренс подпортило радость Мэриголд. Она уже была готова уйти, когда Гвен сказала:

«Мы увидели отсюда всё, что смогли. Давай прокрадёмся до столовой и посмотрим на ужин».

Но оказалось, что жалюзи в столовой опущены, и они не смогли ничего увидеть.

«Пойдем прямо в дом и посмотрим», – сказала Гвен.

«Думаешь, это не опасно?»

«Конечно, нет. Рассмотрим всё. Нас не заметят. Увижу всё, что смогу, не веришь?

Они зашли в дом. Как и предполагала Гвен, никто не обратил на них внимание. Стол, накрытый к ужину, был похож на осуществленную мечту, и они застыли перед ним, не дыша. Никогда в жизни Мэриголд не видела таких прекрасных блюд, таких изысканных тортов и пирожных, таких чудесных полосатых сэндвичей, такой красивой посуды. В Еловом Облаке могли устроить солидный банкет, но эта соблазнительная изысканность была совсем другой. Гвен кисло заметила, что нет никакого шанса стащить что-нибудь, вокруг было слишком много официанток, так что, насмотревшись на стол, она сердито потащила Мэриголд прочь.

«Давай снова заглянем в зал и пойдём».

До поры до времени всё шло хорошо. Им безумно везло. Они отважно прошли по коридору и смело остановились в проёме дверей зала. Здесь уже не было так людно. Августовский вечер выдался тёплым, и многие вышли на лужайку, освещённую луной.

Пожилые гости сидели вдоль стен. Миссис Лоуренс, ставшая ещё больше похожа на королеву Викторию, обмахивалась огромным страусиным веером в стиле девяностых. Старый дядя Перси звонил по телефону в конце коридора и, как обычно, кричал во весь голос. Мэриголд вспомнила историю о нём, которую рассказывали в клане, и захихикала.

«Что за шум?» – спросил однажды посетитель, пришедший в контору дяди Перси.

«О, просто мистер Лесли звонит в Монтегю, своей жене», – ответил его младший помощник.

«Зачем же он звонит по телефону, если может всё прокричать через остров?» – заметил посетитель.

Гвен обернулась посмотреть, почему Мэриголд трясётся от смеха. Затем настал конец света. Гвен наступила на какой-то шарик, что случайно оказался под краем портьеры, влетела в зал и упала, издав короткий вопль. Пытаясь остановиться, она вцепилась в Мэриголд, увлекая её за собой. Мэриголд не упала, но, проскользив по гладкому полу через весь зал, села прямо у ног миссис Лоуренс, которая только что начала рассказывать бабушке сколько раз у неё была инфлюэнца. В следующий миг миссис Лоуренс забилась в истерике, а в зал ринулись люди. Мэриголд встала и ошеломлённо замерла, а Гвен всё ещё лежала, растянувшись на полу. Дядя Клон поднял её и снял маску с лица.

«Догадался, что это ты».

Он поставил Гвен рядом с Мэриголд, которая уже тоже была без маски.

«О, Мэриголд!» – в ужасе воскликнула мама.

Но в центре внимания всё же находилась миссис Лоуренс. Никто не мог уделить время девочкам, пока она не пришла в себя и не успокоилась.

«Платье Клементины – платье Клементины… – визжала и рыдала миссис Лоуренс. – Платье… оно было на ней… когда она пришла… сказать мне… что пообещала… выйти замуж за Линдера Лесли… Я не думала… что ты позволишь своей дочери… так унизить меня, Лорейн…»

«Я ничего не знала об этом, правда, не знала», – чуть не плакала мама.

«Когда Клементина умерла, моё сердце было разбито… а теперь так воспитала… – было слышно меж рыданиями, – о, мне не следовало приходить сюда… у меня было предчувствие, один из моих тёмных предвестников беды пришёл ко мне!»

«Успокойтесь, миссис Лоуренс, выпейте воды», – сказала тётя Мэриголд.

«Успокоиться! Этого хватит, чтобы убить меня! Мы все умрём… внезапно, неожиданно… О, Лорейн…. Лорейн, ты заняла её место… но твоя дочь в её платье…в её священном платье…».

«Я не знала!» – воскликнула Мэриголд.

Она хотела заплакать, но не могла перед всеми этими людьми. Разве Старшая бабушка не говорила, что Лесли никогда не плачут перед всем миром? Как ужасно, что она вовлекла маму в такой позор. Ощущение тайны и романтики схлынуло, осталось лишь понимание, что они с Гвенни просто-напросто постыдно попавшиеся непослушные глупые девчонки. Миссис Лоуренс вопила громче, чем прежде.

«Отвести бы её наверх, – сказала тётя Мэриголд. – У неё слабое сердце, я боюсь…».

«О, Клементина, Клементина… – стонала миссис Лоуренс. – Подумать только… платье…которое ты носила… здесь. Этот ужасный ребёнок… Лорейн… как ты могла…».

Гвен, которая до сих пор молчала, ошеломлённая внезапностью катастрофы, вывернула плечо из-под сдерживающей руки дяди Клона и шагнула вперёд.

«Заткнитесь, старая сипуха, – зло сказала она. – Вам же объяснили, что тётя Лорейн ни при чём. Как и Мэриголд. Это я нашла это старое паршивое платье и заставила Мэриголд надеть его. Поймите это своей глупой старой башкой и хватит устраивать суматоху на пустом месте. Вы только посмотрите! Вам бы хотелось сварить меня в масле и перемолоть мои кости, но мне всё равно, вы, старая толстая корова!»

И Гвен щёлкнула пальцами под возмущённым носом королевы Виктории.

Миссис Лоуренс, обнаружив, что кто-то сумел перекричать её, замолчала. Она поднялась, роняя водопад шпилек на пол, демонстрируя с характерным для семейства Карберри видом каждый изгиб и излом своей мощной фигуры, и с помощью тёти Мэриголд и дяди Перси медленно пошла к лестнице.

«Нужно делать… скидку… на то, что творят дети, – всхлипывала она. – Я рада, что это не твоя вина, Лорейн. Я не думала, что заслужила такое… от тебя».

«Дорогая миссис Лоуренс, не сердитесь», – умоляла Лорейн.

«Сержусь… о, нет. Я не сержусь, у меня просто разбито сердце. Если Бог…».

«Может, вы оставите Бога в покое», – сказала Гвен.

«Гвен, замолчи», – сердито оборвал её дядя Клон.

После чего Гвенни запрокинула голову и завыла длинно и громко.

Все гости собрались в зале, в коридоре или стояли у окон снаружи. Мэриголд казалось, что весь мир уставился на неё.

«Можешь отвезти нас домой, Гораций? – утомленно спросила бабушка – Я устала, а всё это доконало меня. Хочешь остаться на ужин, Лорейн?»

«О, нет, нет», – сказала мама, борясь со слезами.

На заднем сиденье машины Мэриголд заплакала от горя, а Гвен завыла от досады. Но дядя Клон хохотал так громко, что бабушка нервно заметила:

«Гораций, лучше следи за своим вождением. Не понимаю, как ты можешь смеяться. Ужасно. Если бы был кто-то другой, а не миссис Лоуренс».

«Это полезно для неё, – ответил дядя Клон. – Не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь говорил её правду о ней самой. Это стоило того».

Гвен перестала подвывать и навострила уши. Дядя Клон, оказывается, был не так уж плох.

«Должно быть, для неё стало шоком увидеть платье Клементины, внезапно появившееся перед нею», – сказала бабушка.

Что такое с её голосом? Не могла же она смеяться – нет, не могла. Но разве она не старалась не смеяться?

«Знаешь, Гораций, она ведь и правда боготворила Клементину».

«Клементина была отличным маленьким скаутом, – сказал дядя Клон. – Она всегда мне нравилась. К её чести, даже старая глупая мать, не испортила её».

«Она была прелестной девочкой, – согласилась бабушка. – Я помню её в этом платье. Все восторгались её кожей и руками».

«У Клем действительно были красивые руки, – сказал дядя Клон. – Жаль, что такие большие ноги».

«Она же не виновата в этом», – упрекнула бабушка.

«Конечно, нет. Но они были огромными, – засмеялся дядя Клон. – Не удивительно, что старая леди хранит все её башмаки – не терять же столько хорошей кожи. У Клем случилась одна единственная ссора в жизни, которую не она и устроила. Ссора с Эмми Карберри. Эмми собиралась выйти замуж за человека, которого не одобряли ни Карберри, ни Лоуренсы.

«Я бы никогда на свете не оказалась в твоих туфлях»18, – важно сказала Клем.

«Не беспокойся, дорогая, – ответила Эмми, поставив ногу, обутую в туфельку номер два, рядом с башмаком бедняжки Клем, – тебе их просто не надеть».

Разумеется, Клем не простила её.

И в это мгновение что-то произошло с несчастной, подавленной, всхлипывающей Мэриголд, сидящей на заднем сиденье. Дух ревности покинул её навсегда, по крайней мере, касательно Клементины. У Клементины были большие ноги. А у мамы такие, что даже дядя Клон считал их совершенными. О, – Мэриголд в темноте улыбнулась сквозь слёзы – теперь она могла позволить себе пожалеть Клементину.

«Назови мне одну причину, по которой мне не следует спустить с тебя шкуру», – сказал дядя Клон, выпуская Гвен из машины.

«Я веселю вас», – кокетливо ответила Гвен.

«Ты бессовестная, дерзкая, маленькая нахалка», – сказал дядя Клон.

Бабушка промолчала. Что проку говорить с Гвен. Бесполезно пытаться утопить рыбу. Завтра вечером она уедет домой. Кроме того, в глубине души бабушка была довольна, что Кэролайн Лоуренс получила наконец-то своё «возмездие».

«Итак, среда закончилась, уже четверг. Нас могли бы покормить, – ворчала Гвен, забираясь в постель. – Я бы стащила ту тарелочку с полосатыми сэндвичами. Нет, ты видела что-нибудь смешнее, чем эта старая воющая драконша? Разве я не заткнула её? Надеюсь, дьявол улетел вместе с нею до утра. Я рада, что завтра еду домой. Ты мне понравилась больше, чем я думала, Мэриголд, после всех тех тошнотных похвал тёти Джо. Но твоя бабушка достала меня».

«Ты собираешься помолиться?» – напомнила Мэриголд.

«Какой смысл будить Бога в такой час среди ночи», – сонно пробормотала Гвен.

Когда Мэриголд закончила свою молитву, Гвен уже спала, как ягнёнок. Мэриголд была очень, очень благодарна, так она и сказала Богу. Конечно, не за то, что у Клементины были большие ноги, а за то, что скверное чувство ненависти и ревности совсем ушло из её сердечка. Как же это было хорошо!

Утром мама слегка побранила Мэриголд.

«Миссис Лоуренс могла умереть от сердечного приступа. Подумай, что бы ты сейчас чувствовала. Она проплакала всю ночь – очень сильно плакала», – добавила мама, боясь, что дочь недостаточно осознала, что наделала.

«Не беспокойся, – сказала Саломея. – Это пойдет на пользу старой Мадам. Для неё и её старых башмаков. Думает, она похожа на королеву Викторию. Но всё же я рада, что чертёнок сегодня вечером уедет домой. Я мечтаю о нескольких минутах покоя. Мне кажется, что эти три недели меня каждый день пропускали через мясорубку. Помогите клану небеса, когда она вырастет».

«Аминь», – решительно сказал Люцифер, помахивая хвостом.

Вечером Гвен уехала домой.

«Теперь мы можем вернуться к своим душам», – сказала Саломея. Но не слишком радостно. И не стала возражать, когда Лазарь скорбно заметил:

«Боже милостивый, кажись, будто в доме кто-то умер».

Потерянная безмятежность Елового Облака вернулась, лишь слегка покрывшись рябью, когда на следующий день принесли открытку от Гвен, адресованную бабушке.

«Я позабыла сказать вам, что позавчера уронила одну из ваших лучших серебряных ложек в щель в полу яблочного амбара. Думаю, вы легко достанете её, если залезете под амбар».

Мэриголд сильно скучала по Гвен два дня и поменьше на третий. Но в конце концов как приятно было снова побыть с Сильвией. Смех и проказы – хорошее дело, но не хочется постоянно смеяться и проказничать. Она словно вкусила красоту штиля после дней шумного, задорного ветра. Её ждали в сумерках бархатные личики фиалок, а братству любимых деревьев давно не хватало Мэриголд. Закрывая за собой Зелёную калитку, она попала в другой мир, где можно проводить часы в тишине и быть счастливой. Она смотрела на старый дом, увитый диким виноградом, и гавань за ним. Огромный мир лежал в покое, лишь ветер напевал свою песню, да мягкие росистые тени прятались в уголках зелёных лугов фермы мистера Донкина.

«Если бы я могла выбирать место, где родиться, я бы выбрала Еловое Облако, – прошептала Мэриголд, протягивая руки, словно хотела обнять дом, – старое прекрасное место, которое создавали многие руки и любили многие сердца.

А призрак Клементины исчез навсегда. Когда она в следующий раз пошла на кладбище, то сорвала маленький цветок и положила его на могилу Клементины – бедной прекрасной Клементины. Она больше не хотела утащить её от папы. Теперь она знала, что папа женился на маме не потому, что ему была нужна домохозяйка. Она всё рассказала маме, и та немного посмеялась, и немного поплакала.

«Я никогда не ревновала его к Клементине. Они были детьми. Он очень любил её. Но мне он подарил любовь своей мужской зрелости. Я знаю».

Поэтому Мэриголд больше не обижалась на фотографию Клементины. Она могла спокойно смотреть на неё и согласилась, что она очень красивая. Лишь один раз она угодила себе, заметив:

«Хорошо, что твои ноги не видны».