Как весело было наблюдать за приезжающими гостями из окна в комнате Саломеи, на котором была устроена полка с растениями в горшках. Плющи и петунии свисали зеленым занавесом, за ним Мэриголд могла укрыться, оставаясь незамеченной или пойманной бабушкой, которая считала, что подглядывание за гостями очень плохая манера. Возможно, плохая, но слишком заманительная, чтобы отказаться. Гости, выходящие из машин, колясок и повозок – сегодня использовались все три вида транспорта, – были бы поражены, если бы им сказали, что Мэриголд, которую они все считали ребенком, знает о них много интересного.

Приехал Пит дяди Питера, который вылил виски в тётино вино из одуванчиков, и она напилась допьяна. Как торжественно и глупо он выглядел, совсем не был похож на мальчика, что сотворил такую шутку. Но об этом ни слова. А тётя Кэтрин, которая – как сказал дядя Клон, – была ведьмой и превращалась в серую кошку по ночам. Мэриголд больше не верила этому, но ей нравилось играть в такую идею. Тётя Кэтрин на самом деле была похожа на серую кошку, в сером пальто, отороченном серым мехом, но её улыбающееся розовое лицо вовсе не походило на ведьмино. Хотя, дядя Клон говорил, что есть наихудший сорт ведьм – те, которые не выглядят как ведьмы.

Дядя Марк и дядя Джерри шли вместе. В одно из прошлых празднований Рождества они поссорились, и дядя Марк разбил нос дяде Джерри. Они не разговаривали несколько лет. Но сейчас, кажется, у них всё наладилось. Даже старая тётя Китти, очень дальняя родственница, явилась с дядей Джервисом и тётей Маршей. Тётя Китти, чья шляпа свалилась, когда однажды она сидела в первом ряду галереи старой церкви в Хармони и наклонилась через перила, чтобы посмотреть, кто сидит внизу. Тётя Китти чуть не прыгнула вслед за шляпой в неистовой попытке поймать её и была спасена старым мистером Пизли, схватившим её за юбку. То была забавная, сумасбродная шляпка со страусиными перьями и цветами, и её падение стало чем-то вроде сенсации, особенно потому, что по какой-то игривой причине она приземлилась прямо на лысую голову старейшего Бимиша, точно, словно по размеру. Бимиши и Киттизы – Мэриголд не помнила фамилию тёти Китти – никогда не были хорошими друзьями, а этот случай и вовсе не способствовал улучшению их отношений. Сейчас тётя Китти выглядела вполне прилично, прихрамывала, опираясь на трость, но когда-то была сумасбродной старой девой, как сказал дядя Клон.

Приехала тётя Клоу, она была настоящей тётей, хотя Мэриголд так и не могла определить её место в семье. Ей не нравилась тётя Клоу и дяде Клону тоже, он уверял, что она слишком уродлива, чтобы существовать. «Она, наверно, прекрасна под кожей», сказала тётя Мэриголд, только что прочитав Киплинга. «Тогда, ради бога, скажи ей, чтобы она сбросила свою кожу», – ответил дядя Клон.

Мартин дяди Арчибальда и его жена Дженни. Они были на слуху из-за своих жутких ссор, но тётя Мэриголд утверждала, что в промежутках между ссорами они достаточно милы друг с другом, чтобы загладить вину. Мартин оставил машину возле ворот, и Мэриголд видела, как он остановил Дженни и поцеловал её под сосной. В конце обеда они принялись обзывать друг друга ужасными словами, шокируя всё семейство. Но слушая эти изумительные эпитеты, Мэриголд думала о том долгом поцелуе под сосной и гадала, не стоит ли такой поцелуй дороже всех этих грубых слов.

Тетя Сибилла, которая «ушла в спиритизм». Мэриголд не знала, что это такое, но у неё имелась смутная догадка, что оно имеет какое-то отношение к напиткам. Хотя, тётя Сибилла не выглядела такой.

Дядя Чарли, чей смех звучал на весь сад, и Гарнет Лесли, которого ждал плохой конец – так все говорили. Заманительно придумывать этот плохой конец. Джордж Лесли, который собирался жениться на Мэри Паттерсон. Мэриголд нравился Джордж. «Мне бы хотелось, чтобы он подождал, пока я вырасту, – думала она. – Уверена, что понравлюсь ему больше, чем Мэри, потому что в ней нет ничего забавного. Во мне есть что-то хорошее, когда не мучает совесть».

Мрачный дядя Джарвис со своей свирепой чёрной бородой, который не читал никаких книг, кроме Библии, и всегда по пять минут «беседовал о религии» с каждым, кто попадался ему на пути. Тётя Гонора, у которой, должно быть, однажды, когда ветер сменил направление, закрутилось лицо, и которая дала клятву никогда не выходить замуж – «совсем ненужную», – сказал дядя Клон. Дядя Авдий, чьи большие уши торчали как крылья. Дядя Дэн, у которого был стеклянный глаз, и он думал, что никто об этом не знает. И последние из всех, дядя Милтон, тётя Шарлотт и тётя Нора. Тридцать лет назад дядя Милтон бросил тётю Нору и, когда он женился на тёте Шарлотт, тётя Нора облачилась во вдовий траур и пришла на свадьбу! А теперь они здесь, идут вместе, любезно беседуют о погоде и ревматизме. Очень заманительно смотреть на них вот так, когда они не могут её видеть, но Мэриголд заплатила за свою забаву, когда пришло время идти в гостиную и разговаривать со всеми. Это было тяжелым испытанием, и она сжалась, спрятавшись за мамой.

«Ты должна научиться входить в комнату, не думая, что все смотрят на тебя», – сказала бабушка.

«Но они все смотрят, – содрогнулась Мэриголд. – Они все смотрят на меня, чтобы увидеть, как я выросла с последнего раза или на кого похожа. А тетя Джозефина скажет, что я недостаточно выросла для своего возраста по сравнению с Гвенни. Вы же знаете, она скажет».

«Ты переживешь, если она скажет», – ответила бабушка.

«Ты должна вести себя как леди», – прошептала мама.

«Не будь трусихой», – сказала Старшая бабушка из далёкого лунного сада.

Именно Старшая бабушка и добилась цели. Мэриголд прошла через испытание рукопожатий с поднятой головой и таким румянцем на щеках, что даже тетя Джозефина подумала, что цвет её лица стал намного лучше. «Большой» обед был накрыт в садовой комнате, и любой, взглянув на стол, понял бы, что добрые старые времена, когда никто не задумывался о сбалансированном рационе, ещё не прошли в Еловом Облаке. Но Мэриголд и остальная детвора ели в столовой.

Мэриголд была довольна. Она не любила обедать в садовой комнате, потому что всегда отвлекалась там на ненависть к Клементине. Их обслуживала Саломея, которая следила, чтобы у всех было достаточно гарнира и по куску бананового пирога помимо пудинга. Даже Пит дяди Питера, когда-то заявивший, что желает получить два рождественских обеда за раз, остался доволен. Итак, всё было прекрасно, пока обед не закончился и не началась «программа» в гостиной. Здесь Мэриголд потерпела поражение, и даже тень Старшей бабушки не смогла помочь ей.

Она встала, чтобы начать свою декламацию, и не смогла вспомнить ни единого слова. Она стояла перед тысячами, ни больше ни меньше, лиц и не могла вспомнить даже название. Мэриголд могла поклясться, что виноват в этом Пит дяди Питера. Как раз перед тем, как назвали её имя, он прошептал ей в спину: «У тебя не вымыты уши». Мэриголд знала, что это пространство было чистым – Саломея лично проследила за этим, – но всё же разволновалась. И теперь стояла ошеломлённая, злая и с ног до головы покрытая мурашками. Если бы мама была здесь и подсказала бы только первую строчку – Мэриголд знала, что смогла бы продолжить, если бы просто вспомнила начало. Но мама мыла посуду. А здесь были хихикающий Пит, презрительно-довольная Бьюла и сочувственно хмурящаяся Нэнси.

Мэриголд закрыла глаза в отчаянной попытке забыть всё и всех и тотчас увидела нечто поразительное. Огромная брошь-камея тёти Эммы с локоном волос дяди Неда внутри выросла до гигантских размеров, а тётя Эмма оказалась приколотой к ней. Нос дяди Джерри вытянулся, как у слонёнка; тётя Пита дяди Питера развязно танцевала, выпив вино из одуванчиков; тётя Кэтрин стала серой кошкой, катающейся на метле; тётя Китти опрометчиво падала за своей шляпкой; тётя Клоу сняла кожу; дядя Авдий превратился в пару огромных ушей с крошечным человечком между ними, а дядя Дэн – в один огромный подмигивающий глаз…

Голова Мэриголд закружилась, она открыла глаза, чтобы вернуться в реальность из фантастического мира, в котором вдруг оказалась. Но всё равно не смогла вспомнить первую строчку.

«Давай, давай, подавилась косточкой, что ли?» – спросил дядя Пол.

«Язык проглотила», – усмехнулся Пит дяди Питера.

«Откусила больше, чем смогла прожевать», – добродушно заметил дядя Чарли.

Бьюла хихикнула. Плоть и кровь больше не могли терпеть. Мэриголд бросилась прочь, взлетела по лестнице, ворвалась в мамину комнату, захлопнула дверь и рухнула на кровать в агонии стыда и унижения.

Она проплакала здесь до вечера. Мама, бабушка и Саломея были слишком заняты, чтобы думать о ней. Нэнси искала, но не нашла её. Мэриголд рыдала в подушки и гадала, что о ней говорят. Неизвестно, стало бы ей лучше, узнай она, что о ней совсем не думали. То, что для неё было трагедией, для других – лишь простым случаем.

На розово-пурпурном закате все уехали. Мэриголд лежала и слушала фырканье моторов, звон колокольчиков повозок, а затем рыдания усталого одинокого сиротки-ветра, засыпающего в зарослях, – ветра, что сотворил из себя посмешище в большой семье ветров и не осмеливается повысить голос больше шёпота.

А к Мэриголд пришла та, что никогда не теряла способности смотреть на мир глазами ребенка.

«О, тётя Мэриголд, я опо…опо…зорилась и… всех Лесли», – прорыдала Мэриголд.

«О, нет, милая. Нет никакого позора в страхе перед сценой. У нас у всех такое бывает. Когда я в первый раз попыталась прочитать стихи перед зрителями, язык прилип к нёбу, и я заплакала… да, заплакала, и моему папе пришлось подойти и унести меня со сцены. Ты, по крайней мере, ушла на своих ногах».

Мэриголд не смогла сразу перестать плакать, но села и шмыгнула носом.

«Тётя Мэриголд, это правда?»

«Да, конечно. Папа сказал: «Ты разочаровала меня», а я ответила: «Я бы не беспокоилась, если бы не разочаровалась сама».

«То же самое чувствую я, – прошептала Мэриголд – Но Бьюла…»

«Никогда не обращай внимания на Бьюл. В жизни тебе встретится немало таких. Единственное, что нужно делать, игнорировать их. Бьюла может соорудить отличную мышеловку, но, если она попытается быть такой же милой и красивой, как ты, с такими голубыми глазками, у неё и за сто лет ничего не получится. А когда ты зажмурилась…».

«О, я видела такие забавные вещи», – воскликнула Мэриголд, расхохотавшись. Маленькая хитрая лесть тёти Мэриголд взбодрила её. Это правда, что бедняжка Бьюла очень невзрачна. Ах, как хорошо быть с тем, кто просто понимает и любит тебя. Ничто больше не казалось позорным. Наступило перемирие для тщетных сожалений. Она покажет им всем в следующий раз. А потом явились Люцифер и Саломея с тарелкой «закусок-на-бегу».

«Я приберегла их для тебя, – сказала Саломея. – Пит дяди Питера пытался заполучить их, но я припекла его. Больше он не попытается в суматохе пробраться в мою кладовку».

«Я полагаю, что могу снять эту глупую ленту, – сказал Люцифер, его усы вибрировали от отвращения. – Собаки, возможно, не возражают, когда из них делают дураков, но у котов есть свои чувства».