Дорогой Ивлин!

Я очень скучаю по тебе и надеюсь, что ты бережешь себя. Может быть, к тому времени, как это письмо доберется до берегов Западной Африки, твой полк уже отошлют домой. А пока, пожалуйста, прочти этот короткий рассказ, который я написала специально для тебя. Он основан на подлинной истории, и я осмелюсь утверждать, что тот таксист – такой же лихач, как и ты.

Увы, тишина была дарована нам ненадолго.

Выли сирены, и грохот бомбежки отдавался глухим эхо в пункте скорой помощи на станции Паддингтон – вместе со стонами и криками раненых и умирающих. Кровь… много крови, смешанной с копотью и пеплом!

Я делала все, что могла: промывала и перевязывала сочащиеся кровью царапины, а тех, кому требовалась более серьезная медицинская помощь, отправляла к медсестрам и докторам.

В конце концов мне пришлось использовать синий химический карандаш для задачи, которой я страшилась больше всего. Я делала это уже много раз, и следовало бы привыкнуть. Но нет, каждое мертвое тело потрясало меня до глубины души.

На полу лежали в ряд несколько покойников, доставленных сюда в фургоне Софи. Вероятно, скоро прибудут новые. Моя рука дрожала, когда я наклонилась и написала: «Имя неизвестно» – и название улицы, на которой подобрали жертву.

Карандаш соскользнул с влажного лба, и я дернулась, когда задела ладонью холодную щеку.

– Простите, – пробормотала я. И задохнулась, осознав, что этот человек не слышит моих извинений.

Хотя трупов пока было немного, каждый неизвестный становился трагедией. Иногда мы находили в их карманах документы, а порой члены семьи, цеплявшиеся за своих мертвецов, выкрикивали их имена.

Я и во сне слышала эти вопли и резко просыпалась, даже когда стихали бомбежки.

Правда, стихали они на короткое время.

Днем и ночью выли сирены учебной тревоги, а иногда на Лондон действительно падали бомбы. Если я в это время находилась дома, то неслась на задний двор, в «Энди» (так я ласково называла свое убежище) [71]; а если была на посту первой помощи, то оставалась в темном подвале и ждала прибытия тел.

Седьмого сентября немцы начали наступление, которое казалось нескончаемым и каким-то нереальным. Порой бомбежки длились по десять – двенадцать часов. Мурашки бегали по моей спине от ужасающего грохота. Нас атаковали круглые сутки, но больше всего фашисты любили середину ночи.

Даже в моменты затишья в наших головах гудели фантомные звуки: вой сирен, рев аэропланов, сбрасывающих бомбы, и сигналы санитарных машин, со свистом проносившихся по улицам. Сон остался в прошлом. И не только потому, что ночи напролет я проводила, свернувшись калачиком в неудобном укрытии, закопанном на заднем дворе, словно это могила, а мы уже уничтожены; даже когда я закрывала глаза под пуховым одеялом в собственной постели, мне мерещились адские пожары, вспыхивающие здесь и там.

Я начала ненавидеть пронзительные телефонные звонки. Они почти всегда приносили новости о том, что у того или иного знакомого взорван дом. Множество людей остались без крова. Моя подруга открыла двери своего дома в Уэст-Уикоме для тех из наших друзей, кто внезапно лишился крыши над головой.

В такое страшное время моей нервной системе больше подошла бы жизнь за городом, однако я считала важным помогать стране, работая в ПВО. В том числе надписывая химическим карандашом лбы мертвецов. И каждый раз плача.

Путь в пункт первой помощи пролегал через завалы, мимо огороженных веревками домов и учреждений, которые превратились в руины и местами еще догорали или дымились. Снесенные крыши, выбитые окна, осколки на тротуарах… Пытаясь обойти развалины, я ступила на мостовую и чуть не попала под колеса. Грузовики проносились мимо, нагруженные обломками – кусками человеческих жизней, которые выбрасывали, словно мусор. Наводняли улицы и санитарные машины. Очень много санитарных машин!

Я гордилась женщинами, которых когда-то презирала за их вязание и сплетни. Теперь меня восхищала решимость, с которой они работали до седьмого пота, успокаивая и перевязывая раненых. Как сильно они отличались от избалованных французов, прибывших в Лондон вместе с нашими солдатами во время эвакуации из Дюнкерка! Я вызвалась помочь в их столовой, организованной в «Уайт Сити» [72]. Они брюзжали, жалуясь на жесткие английские постели, мешавшие им спать. Один француз зашел и вовсе далеко: он сетовал, что до сих пор не сходил в театр. Я ответила на это: «Je trouve ça un peu ridicule» [73]. Как смешны они были! Я сказала им, что могла бы готовить для них сама, но это причинило бы им еще больше страданий. Лягушатникам не понравилось, когда я назвала их нелепыми; и, кажется, они поверили, что я угрожаю их отравить. В любом случае я решила не возвращаться в это место.

Десятого сентября мой глубокий сон прервал непривычный звук – детский плач. Одурманенная сном, я сначала подумала, что ко мне явились призраки моих усопших младенцев. Когда в голове прояснилось, я осознала, что этот плач принадлежит миру живых и раздается где-то в доме.

Послышался громкий топот сапог, и в комнату ворвался Питер. Ошеломленная, я села в кровати. Его военная форма была помята, будто он не снимал ее несколько дней, а волосы взъерошены, словно он только что ходил в атаку.

К нам вторглись немцы?

– Прости, что разбудил, – он выглядел взволнованным и теребил воротник рубашки. – У нас… гости.

– Что за гости?

Я вылезла из постели, натянула теплые шерстяные штаны, накинула халат на ночную сорочку и сунула ноги в тапочки.

– Дети, – на мгновение Питер стал похож на грустного мальчишку. – Один из моих солдат… Его дом в Брикстоне взлетел на воздух несколько часов назад. У его жены выкидыш, и ему некуда их деть… – он пригладил волосы дрожащей рукой. – Так что я подумал…

Я тоже потеряла ребенка (двоих), поэтому у меня сжалось сердце при мысли о страданиях незнакомой женщины.

– Я помогу. Конечно, помогу.

Я побежала за Питером на кухню, залитую желтым светом тусклой лампы. Глэдис стирала сажу с крошечных детских личиков. На вид им было около трех и шести лет. Мальчик и девочка.

– Привет, утята. – Я намочила в раковине кухонное полотенце, чтобы умыть девочку; Глэдис занялась мальчиком. – Меня зовут Нэнси. – Учитывая обстоятельства, я не стала предлагать напуганным малышам называть меня холодным «миссис Родд».

– Н… Нэнси, – повторила девчушка, когда я приложила теплую ткань к ее коже. – А я Айрис.

– Мою подругу тоже зовут Айрис, – сказала я.

У девочки расширились глаза.

– Я Сэм, – сообщил мальчик, не желая оставаться в стороне.

– Итак, Айрис и Сэм, не хотите ли теплого молока?

Молока у нас было немного, но, когда дети кивнули, Глэдис немедленно поставила кастрюльку на плиту. Они сидели за столом, закутавшись в свои пальто, и прижимали к себе плюшевых медведей, вымазанных сажей.

Сделав несколько глотков, дети уснули прямо за столом. Не рискуя будить, мы просто прикрыли их одеялом. Питер рухнул на диван в гостиной. Я уговорила Глэдис вернуться в постель, а сама села рядом с детишками, положила голову на стол и закрыла глаза.

Нас разбудили сирены. Напуганные, дрожащие Айрис и Сэм заплакали. Когда мы выбежали во двор, солнце стояло высоко в небе. Я поспешно завела детей в «Энди». Глэдис последовала за нами с собаками, прихватив с собой несколько вчерашних булочек, завернутых в посудное полотенце, – чтобы дети могли перекусить.

– Я должен помогать там, где могу. – Питер остановился возле бомбоубежища, глядя на небо. – Береги себя, Нэн.

Прежде чем я успела закрыть «Энди», свист и грохот зажигательной бомбы заставили меня подскочить. Соседний дом вспыхнул ярким пламенем. Питер промчался по нашему маленькому дворику, перепрыгнул через низкую изгородь и, обернувшись, крикнул:

– Закрывай, Нэнси!

С минуту я колебалась. А вдруг я вижу его в последний раз? Однако очередной свистящий удар, раздавшийся слишком близко, вывел меня из оцепенения, и я захлопнула дверь «Энди».

Я старалась занять детей: заставляла Милли проделывать разные фокусы, играла с ними в слова. Пыталась отвлечь их – и себя – от страшных ударов, которые означали, что разрушена еще одна дорога, еще один дом, чьи-то мечты, чья-то жизнь…

Наконец все стихло и воцарилась та нереальная тишина, которая следует за атаками. Мы осторожно отворили дверь и вылезли из бомбоубежища. На крыльце нашего уцелевшего дома сидел Питер, покрытый потом и сажей.

– Нужно отвезти детей в дом няни Блор, – сказала я. – Похоже, немцы обстреливают Паддингтон. У няни дети будут в большей безопасности.

Питер, совершенно изможденный, согласно кивнул:

– Хорошая идея.

Я закутала Сэма и Айрис в стеганые одеяла и отвезла на такси к няне. Она встретила их с распростертыми объятиями. Малыши были так ошеломлены, что едва могли говорить, а уж тем более шалить.

Я слишком устала, чтобы идти пешком, и потому остановила такси. Но когда мы отъехали на один квартал от дома няни, сирены снова завыли.

– Придержите свою шляпу, мисс, – посоветовал таксист.

Под звуки воздушного налета он ловко лавировал между грузовиками и воющими санитарными машинами. Затем резко свернул направо, на Фицджонс-авеню, и я вцепилась в спинку переднего сиденья. В этот момент прямо перед нами взорвалось здание и на мостовую обрушился град обломков, охваченных пламенем и черным дымом. Автомобиль сильно встряхнуло.

Я схватилась за ручку дверцы, собираясь выйти, но водитель остановил меня.

– Я довезу вас домой, мисс, не сумлевайтесь. Подумаешь, какая-то маленькая бомбочка.

Я никогда не слышала, чтобы кто-то говорил «какая-то маленькая бомбочка». Вот что война сделала с человеком, который все дни проводит на улице… Бомбежки становятся нормой. Они меняют людей. Но я пока не закалилась, нет. И потому опасалась, что в любой момент начну кричать.

Таксист лихо, со свистом, объехал ополченцев из войск местной обороны, ринувшихся тушить пожар. Один из них крикнул, чтобы мы остановились, а когда таксист не послушался, ополченец – клянусь – выстрелил в нас. Наконец такси затормозило на Бломфилд-роуд. Я находилась в кошмарном состоянии, и потребовалась целая минута, чтобы я смогла осознать, что с улицы исчезли три дома. Вместо них зияли огромные дымящиеся ямы.

Дрожащей рукой я отворила дверцу такси и нетвердыми ногами ступила на тротуар. Мне казалось, что он раскален и я непременно обожгусь. Усталая и потрясенная, я поспешила по парадной лестнице к двери и, ворвавшись в дом, стала звать Питера и Глэдис.

Глэдис примчалась из кухни с Милли на руках.

– О, слава богу, вы целы, миссис Родд. Мистер Родд ушел обратно в свой полк, и я просто не знала, что буду делать, если вы не вернетесь.

Я расстроилась, что не успела попрощаться с Питером. Вдруг в тот момент, когда он сидел на крыльце нашего дома, я видела его в последний раз? Я заставила себя выдохнуть. В конце концов, меня чуть не вынесло взрывной волной из такси. Однако все мы живы. Я откинула волосы с лица – они, казалось, специально собрались там, предоставляя мне персональное убежище.

– Мы уезжаем, – сказала я Глэдис. – Здесь небезопасно. Соберите хорошее постельное белье и ваши вещи, а я соберу свои. И мы тоже отправимся к няне.

Хотя бог его знает, будет ли там спокойнее.

Несколько дней спустя бомбардировке подвергся Букингемский дворец. Резиденция слегка пострадала, но, к счастью, король, королева и вся королевская семья находились в безопасности.

Бомбы падали днем и ночью. Интересно, когда немцы успевали изготовить столько бомб? Гитлер приказал продолжить наступление и в октябре.

Но они не сломили нас. Каждое утро лондонцы выползали из-под обломков, чтобы начать все заново. Несмотря на то что неприятель стремился нас уничтожить, в городе не было и намека на уныние.

Даже когда бомбили собор Святого Павла. Церковь стоически выдержала бомбардировку. Снаружи все оставалось целым, но внутри была совсем другая картина. Снаряд проложил себе путь сквозь пол в подземную усыпальницу, оставив там дымящиеся руины. В точности как мой брак. Внешне как будто все в порядке, а внутри – разруха…

Об этом лучше всего свидетельствовало письмо, которое я получила от Питера. Его полк выступил из города, и он не знал, на какой срок и куда именно их направляют. В его записке не было ни слова утешения или любви. Вообще никаких эмоций. Положив перед собой это ужасное письмо, я взяла ручку и начала писать на первом попавшемся под руку листе – в своем ежедневнике. Все мысли, приходившие на ум, стекали с пера на бумагу. Я пыталась рассказать Нэнси из прошлого то, что знала теперь.

Физическая любовь – это приятный фундамент, на котором возводится брак. Однако отсутствие физической любви, да и любви вообще, не должно влиять на продолжительность брака. Брак – самое важное в жизни, и его стоит поддерживать любой ценой. Но вступать в брак следует, только когда есть полное сходство мировоззрений. У женщин, как и у мужчин, до брака должно быть множество любовных связей. Потому что самый критический момент в браке – это угасание физической любви, которое рано или поздно непременно произойдет; и лишь опытная женщина знает, как с этим справиться…

А знала ли я, как с этим справиться? Очень трудно честно ответить себе на этот вопрос. Мой брак действительно разрушен, но все же я в нем застряла и не могла вырваться.

Моей дорогой Айрис

Я понимаю, что дом, который тебе предоставили, ближе к Паддингтону. Но знай, что тебе всегда рады здесь, на Бломфилд-роуд, – и я, и Глэдис. И не стоит обращать внимание на Питера, ты никого не стеснишь. Дай мне знать, если передумаешь. Твое общество для меня – всегда большая радость.

До Рождества осталось два месяца, а конца этому ужасу не видно. Некогда счастливое время стало мрачным и даже смертельно опасным. Несколько наших друзей потеряли свои дома и сбежали за город либо вынужденно поселились вместе. Мы с Глэдис вернулись в Бломфилд, поскольку мой дом все еще стоял на месте.

Несмотря на свое относительное везение, я редко чувствовала себя хорошо. В ПВО я работала без выходных. Слишком много дел и слишком мало людей, чтобы их выполнять. Я едва могла есть, и, хотя буквально валилась с ног, сон лишь дразнил меня.

В зеркале над туалетным столиком я разглядывала морщины, темные круги под глазами, глубокие впадины на щеках… Волосы поседели и стали напоминать пепел – будто их подожгли у корней и теперь они медленно прогорали по всей длине. Я чувствовала себя старше своей матери. Я потерпела поражение. Какова цель этой жизни? Зачем продолжать жить?

Снизу донесся стук в дверь. Минуту спустя звучный голос Па заполнил мой дом. Что он здесь делает? Он никогда не приходил ко мне в гости. Забеспокоившись, я метнулась от туалетного столика, позабыв о морщинах, и бросилась вниз по лестнице.

– Мне нужна твоя помощь, Нэн.

В моем холле Па казался каким-то нескладным, он совершенно не вписывался в этот маленький дом. Он был слишком крупным, и его голова почти касалась притолоки, когда он проходил в дверь.

– Что произошло?

Сердце бешено колотилось. Что привело его сюда? Прийти ко мне, а не позвонить из своего уютного кабинета Па мог лишь по одной причине: чтобы сообщить плохие новости.

– Твое воображение рисует нечто ужасное, но ничего подобного. Правительство попросило нас предоставить Ратленд-Гейт под жилье для еврейских беженцев. Учитывая склонность герра Гитлера и Люфтваффе к нападениям на Паддингтон, я рассчитывал, что ты поможешь с этими бедолагами. Я вряд ли буду в этом полезен, а Ма и вовсе в ужасе от перспективы принимать подобных людей в своем доме. Впрочем, ты и сама можешь об этом догадаться.

Я никогда не пойму, каким образом моя мать, которая всегда казалась мне более дальновидной, чем отец, стала пламенной сторонницей Гитлера, тогда как Па питал к фюреру отвращение.

– Как думаешь, пункт первой помощи обойдется без твоих рук? Я готов поселить тебя в коттедже за домом, и ты можешь взять с собой служанку.

Я буквально разрывалась. Обстановка в Паддингтоне была как никогда напряженной. Я даже порой ночевала в подвале вместе с другими дамами из ПВО. А когда заканчивалась моя смена, часто присоединялась к Софи и сопровождала ее на выездах в фургоне ПВО. Я научилась искусно тушить пожары. Я требовалась там. А теперь потребовалась и Па.

Забота о беженцах – совсем другая работа, но это тоже важный вклад в борьбу с фашизмом. Кто еще мог бы взяться за нее? Диана сидит в тюрьме. А если бы и не находилась за решеткой, то скорее подожгла бы дом, нежели впустила бы в него евреев. Дебора порхает с одной вечеринки на другую, словно страна не объята пламенем. Том – за границей, со своим полком. Пэм занята по горло на ферме. Джессика – в Соединенных Штатах. И даже если бы Ма не была антисемиткой – а она ярая антисемитка, – у нее на руках Юнити, которая мочится в постель и пускает пузыри.

Я вздохнула. Как всегда, обязанность поддерживать семью ложилась на мои плечи.

– Я только упакую какие-то вещи.

Я оглядела дом: в нем не осталось ничего ценного. Все наши ценности я отправила на Инч-Кеннет – для сохранности, на случай, если немцы в конце концов попадут в цель.

– Ма в Ратленд-Гейт? – осведомилась я, возвращаясь в холл с сумкой в руке.

– Они с Юнити в Свайнбруке, в коттедже. Лучше ей там и оставаться.

Па взял у меня сумку.

– Ценю твою готовность помочь мне. Сам я направляюсь на Инч-Кеннет.

Не в Свайнбрук, к Ма и Юнити?

Мои родители проводили много времени врозь, а когда бывали вместе, то, по словам Деборы, вели яростные бои. Мой брак развалился задолго до того, как начали падать бомбы. Но, кажется, эта война разрушила союз моих родителей.

Я обвела взглядом свой пустой дом, в углах которого затаилась печаль. «Совсем неплохо уехать отсюда, – подумалось мне. – В другом месте я с большей легкостью забуду о превратностях судьбы».

Ратленд-Гейт был набит под завязку. Когда-то здесь царило веселье, устраивались бесконечные вечеринки, но сейчас я увидела мрачные лица семидесяти польских беженцев-евреев, чье убежище в лондонском Ист-Энде пострадало от бомб. Поскольку Ма убрала почти всю мебель, они спали на полу, на соломенных тюфяках. Каждая семья занимала отдельную комнату, а ночью они разбивали лагерь в более безопасном подвале.

Мы с Глэдис сразу же взялись за работу. Сначала я еще пыталась дежурить в Паддингтоне, но помощь беженцам отнимала слишком много времени, и я неохотно попросила отпуск, который мне предоставили.

Слава богу, Глэдис и наши подопечные поддерживали в доме чистоту и порядок, потому что я была бездарной хозяйкой. Ма во время своей поездки в Лондон заглянула в Ратленд-Гейт и, проведя пальцем по каминной полке, не обнаружила пыли. Правда, это обстоятельство не удержало ее от претензий.

Пока Глэдис вела хозяйство, я распоряжалась пайками, выполняла какую-то работу на кухне, договаривалась о визитах к врачам, помогала детям готовить уроки, а иногда даже чинила одежду. Меня многому научило время, проведенное в Перпиньяне с испанскими беженцами, а также в Хайклиффе, у тетушки Ви. Такая наполненная хлопотами жизнь имела, однако, свои плюсы.

Мы все нуждались в толике радости, поэтому в конце года я организовала танцы и на деньги, полученные от Па, купила маленькие подарки, чтобы беженцы могли отпраздновать Пурим. Мы очень сблизились, особенно за те ночи, что проводили в подвале, пережидая бомбежки немецких пикировщиков.

Однажды утром в кладовую ко мне зашла молоденькая девушка.

– Миссис Родд… – Зива прижала руку к животу и испуганно посмотрела на меня.

– Тебе нужны гигиенические принадлежности? – я подумала, что у нее начались месячные.

Бледная, Зива закусила губу, явно готовая расплакаться.

– Нет… – она отвела взгляд.

– Ты… – я колебалась, надеясь, что она скажет сама. – Беременна?

Зива кивнула, ее темные глаза заволокло слезами.

– Дорогая, что ты собираешься делать? Ты знаешь, кто отец? – Мне было очень неприятно задавать этот вопрос, поскольку ответ подразумевал нечто, о чем я категорически не хотела говорить.

Она снова кивнула, вытирая лицо рукавом.

– Ему столько же лет, как и мне: шестнадцать. Мы не можем быть родителями.

Я смотрела на ее плоский живот под бежевой тканью платья, завидуя этим двум детям. Как легко им даровано то, к чему я так стремилась! В чем же разница между мной и этими детьми или между мной и Дианой? Любовь? Желание? Наивность? Я попыталась отогнать эти горькие мысли.

– Пожалуйста. – Слезы потекли по ее щекам, и у меня сжалось сердце. – Мне нужно… избавиться от него.

Моя рука взметнулась к горлу, но я заставила ее опуститься на дрожащее плечо девушки. Почему она решила, будто я сведуща в подобных вещах?

– Помогите мне, – молила она.

Как ей помочь? Конечно, я слышала о разных способах, позволяющих избавиться от нежелательной беременности, но не делиться же этими сведениями с ребенком.

– А как насчет приятных каникул за городом? – предложила я. – Ты сможешь вернуться после того, как родишь и малыша усыновят.

Зива яростно помотала головой, темные локоны упали на влажные от слез щеки и прилипли к ним.

– Мама убьет меня прежде, чем я доберусь до вокзала.

– Я сильно в этом сомневаюсь, дорогая.

– А я нет.

Девушка выглядела очень серьезной, и я поняла: если ей не помогу я, то это сделает кто-то другой. Кто-то менее озабоченный ее благополучием. В ней чувствовалась яростная решимость довести задуманное до конца. Со мной или без меня.

Поэтому я вспомнила о сведениях, почерпнутых из писем леди Стэнли, которые видела, работая над семейной перепиской в доме кузена. Кажется, с тех пор прошла целая вечность! Я хрипло предложила:

– В таком случае тебе стоит отправиться на очень долгую прогулку и ходить до тех пор, пока не подкосятся ноги, затем принять хорошую дозу слабительного и посидеть в горячей ванне.

– И это сработает? – недоверчиво спросила Зива.

Я вздохнула, покорившись судьбе.

– Не имею ни малейшего представления, но, кажется, сто лет назад к этому средству прибегали леди, попавшие в затруднительное положение.

Девушка вытерла глаза носовым платком, который я ей дала.

– Я также прошу тебя, – продолжила я, – больше не заниматься этим с мальчиком, пока не будешь готова взять на себя ответственность за ребенка.

Она усиленно закивала:

– Да, миссис Родд, ни за что.

Когда в ту ночь завыли сирены, все мы спустились в подвал.

– Где Зива? – спросила ее мать.

Неужели она все еще на своей долгой прогулке? Если немецкий бомбардировщик изберет девушку своей целью, ее смерть будет на моей совести.

– Я найду ее, – вызвалась я.

Промчавшись вверх по лестнице, я стала распахивать двери и заглядывать в спальни и ванные комнаты, пока не обнаружила Зиву – почти без сознания, в ванне, полной розовой воды.

– О господи! – Я вытащила девушку из ванны, уложила на прохладный кафельный пол и принялась трясти за плечи. – Проснись!

Зива приоткрыла глаза, потом повернулась на бок, и ее вырвало.

– Я не… Я не очень хорошо себя чувствую, – пробормотала она. Кожа бедняжки сморщилась – девушка много часов просидела в ванне, истекая кровью.

Я схватила полотенце и, намочив его в раковине, вытерла лицо Зивы.

– Тебе нужно одеться, и мы спустимся в подвал. У немцев праздничный салют. – Словно в подтверждение моих слов, грохот раздался где-то рядом и дом затрясся.

В глазах Зивы появилась паника. Она принялась медленно натягивать на себя одежду. Я спустила воду и сполоснула ванну, убрала ее рвотные массы и смастерила для нее гигиеническую прокладку – точно так же, как когда-то сделала для меня Софи.

– Простите, – сквозь слезы пробормотала девушка, и я на мгновение замерла.

Я мягко взяла ее за плечи – как Софи тогда, в Хайклиффе, – и заглянула в глаза. Бедный испуганный ребенок.

– Не извиняйся, дорогая. Ты сидела в ванне и не слышала сирен. А тошнит тебя на нервной почве. Поняла?

Зива кивнула и взглянула на меня с благодарностью.

Обняв девушку за талию и поддерживая, я повела ее в подвал, в безопасность. 14 ноября 1940 года

Дорогой Марк!

Ты помнишь, как мы просыпались в Свайнбруке, мучаясь с похмелья (потому что слишком много выпили накануне вечером), а Па расхаживал вокруг нас и читал нотации? Дескать, мы – свора прожорливых чертенят – понятия не имеем, что такое продукты по карточкам. Сейчас мне приходится самой отоваривать карточки, и, наверное, я буду вести себя в точности как Па, когда закончится война. Очереди просто ужасны, и мне везет, ведь я получаю вполне съедобный хлеб, не говоря уже о том, что его хватает на всех, для кого он предназначен.

Я поднялась до восхода солнца и выскользнула из Ратленд-Гейт с продуктовыми карточками и несколькими плетеными корзинами. Бессонница позволяла мне ходить в булочную рано утром, когда хлеб свежее и людей меньше.

Оказавшись шестой в очереди, я плотнее запахнула пальто и принялась согревать дыханием руки в перчатках.

– Миссис Родд.

Я подняла голову и увидела Глэдвина Джебба. Он стоял рядом со мной, в низко надвинутой шляпе, обмотанный до подбородка толстым шарфом с узором пейсли [74].

– Мистер…

Он оборвал меня, прежде чем я назвала его имя, и, наклонившись, прошептал:

– Мне нужно с вами повидаться. Заеду за вами сегодня вечером.

– Хорошо, – ответила я, сглотнув комок в горле.

Глэдвин развернулся и пошел к выходу, бросив через плечо: «Хорошего дня!» – словно мы были старыми друзьями (а ведь мы были), которые только что приятно поболтали.

С хлебом в руках я поспешила к газетному киоску и купила сегодняшнюю газету. Заголовки, как обычно, гласили о разрушениях, вызванных атаками Люфтваффе. Ничего, что могло бы объяснить мое приглашение в Министерство внутренних дел.

Весь день я думала о Глэдвине Джеббе. Что ему нужно? И почему эта тайная встреча должна состояться ночью, когда передвигаться по городу опаснее всего?

Выйдя из Ратленд-Гейт после ужина, я заметила черный автомобиль, припаркованный на улице. Лунный свет выхватывал из темноты стоявшего рядом мужчину в надвинутой на глаза шляпе.

Едва я сделала несколько шагов к тротуару, как Глэдвин тихо окликнул: «Нэнси» – и поманил к машине.

Я поспешила к нему и забралась в автомобиль, скользнув по прохладной коже сиденья. Глэдвин уселся рядом со мной и велел шоферу ехать. Я сложила руки в перчатках на коленях, пытаясь унять дрожь.

Глэдвин положил шляпу на свои колени.

– Мой шофер мастерски ездит без света, даже когда падают бомбы.

Я кивнула, вспомнив таксиста, который несколько месяцев назад вез меня домой под бомбежкой и оставался невозмутимым, даже когда в нас стреляли ополченцы.

– Нэнси, – голос Глэдвина прервал мои размышления. – Ваша сестра, миссис Мосли, подала прошение Черчиллю о своем досрочном освобождении.

– Диана? Ее выпустят? – Услышав о такой перспективе, я почувствовала, что кровь отхлынула от моего лица, а пальцы на руках онемели.

– Несколько членов парламента оказывают ей поддержку. Они считают, что она не опасна.

Я онемела от удивления. Впрочем, Диана очаровывала мужчин с тех пор, как научилась хлопать ресницами, и в тюрьме, конечно, не утратила этой способности. К тому же мужчины нашего класса нередко считают, что женщина непригодна к серьезной политической деятельности, а потому не представляет угрозы.

– О, как они заблуждаются! – я глянула на водителя.

Глэдвин проследил за моим взглядом.

– Вы можете говорить все, что сочтете нужным. Ничего не выйдет за пределы этого автомобиля.

– Диана – опасная фашистка. Пусть она подает прошение Черчиллю – предана она только своему мужу и Гитлеру. – Я нервно сплела пальцы. – Она должна оставаться в тюрьме. Подумайте, какое воздействие оказало ее прошение – и это с ограниченным доступом к перу и бумаге, без телефона. Выйдя из тюрьмы, она задействует свои связи для сбора информации в пользу Третьего рейха. Она поможет нацистам выиграть эту войну.

– Я совершенно с вами согласен. Вы подтвердили мои подозрения.

Мои мысли обратились к беженцам, живущим в Ратленд-Гейт, людям, в ужасе бежавшим со своей родины. Диана возненавидела бы их, даже не будучи с ними знакомой – просто за национальность. Если эта ненависть проникнет на британские берега… Даже подумать о таком страшно.

– Глэдвин, ради блага нашей страны и ради нашей победы в этой войне вы не должны допустить освобождения Дианы.

– А как насчет Памелы и ее мужа Дерека?

Я тяжело вздохнула. Не исключено, что я недооценивала свою сестру, живущую с мужем в сельской местности. Стоило лишь бросить взгляд на Лондон, израненный войной, чтобы понять: рисковать ни в коем случае нельзя.

– Учитывая их антидемократические, а зачастую и антисемитские взгляды, вероятно, безопаснее всего держать их под наблюдением. Боюсь, что они, как и моя мать, жаждут окончания войны, но не обязательно согласны с нами в том, кто должен быть победителем.

Глэдвин нахмурился.

– Вы считаете, что за вашей матерью тоже нужно следить?

Я помотала головой и хмыкнула.

– Она злобная, да, но в целом безобидная. А поскольку мой отец придерживается диаметрально противоположных взглядов и занимает определенное положение в парламенте… – Я не стала упоминать, что сейчас они живут врозь: это не относилось к делу и несколько компрометировало семью. – Я не верю, что мама опасна.

– Вы очень помогли, Нэнси.

– Я просто выполняю свой долг перед страной. Надеюсь, Бог простит меня за то, что я донесла на свою семью.

– Думаю, Он будет милостив к вам в этой ситуации, – мягко произнес Глэдвин.

– Да, но не распадется ли моя семья? – Я этого опасалась, поскольку всепрощением мы никогда не отличались.

– Обещаю, что никто никогда не узнает о нашем разговоре – и уж тем более ваша семья.

– Благодарю.

– Кстати, я ценю предоставленную вами информацию о французских офицерах, чью беседу вы подслушали в кафе несколько месяцев назад. Эти сведения очень пригодились.

Автомобиль остановился перед Ратленд-Гейт. Я надеялась, что информация о Диане тоже окажется полезной.

– Я буду на связи.

Не уверена, что это меня радовало. Усталость вдруг тяжким грузом легла на грудь. Беседы с Глэдвином Джеббом изматывали мою душу, хотя и облегчали совесть. Это мой шанс противостоять как-то тем, кто был бы счастлив пригласить Гитлера на наши берега.

Я выбралась из машины, вымолвив только: «Доброго вам вечера», и поспешно поднялась по ступеням. Надеюсь, темнота надежно скрыла меня от чужих глаз.

Как и мои секреты. Январь 1941 года

Дорогой Ивлин!

Рождественские каникулы удручают меня. Диана прислала деньги, чтобы я купила себе подарок. Деньги от нацистки… Не желая ими воспользоваться, я потратила их на беженцев, находящихся на моем попечении. Мне кажется, это правильно.

Ма и Пэм заезжали в Ратленд-Гейт, и мне удалось повидаться с двумя младшими сыновьями Дианы, детьми Мосли; Брайан Гиннесс держит своих двух мальчиков за городом. Александр – милый малыш, вылитая Диана, с такими же изумительными голубыми глазами. Он полон теплоты, которой так не хватает Диане. Младенец Макс пускал пузыри, как все в этом возрасте. Ма и Пэм говорили о ребенке Джессики, который вот-вот должен родиться, и о том, что до нашей встречи с ним могут пройти годы. Увы, так сейчас обстоят дела. Я буду безмерно счастлива, когда Британия выиграет – надеюсь! – эту войну.

Давай повидаемся, пока твое подразделение снова не отправили за границу. Я вернулась в Бломфилд. Моих беженцев вывезли за город после того, как Ратленд-Гейт повредила бомба. Работаю дежурным пожарным, и это одно из самых унылых занятий военного времени, которое ты только можешь вообразить. Полагаю, ночь пройдет без всяких событий. Сейчас два часа утра и не видно ни одного пожара.

Я спешила на собрание ПВО – в подвал, где размещался один из пунктов первой помощи.

Войдя в переполненное помещение, я поискала глазами Софи среди глухо переговаривающихся людей, чьи лица выглядели нездоровыми в серовато-зеленом свете ламп. Когда я наконец встретилась с подругой взглядом, она поманила меня к себе.

– Я рада, что ты смогла прийти. – Я вынула из сумки бумагу и карандаш, а она дала мне маленький кусочек драгоценного шоколада. – Ты выглядишь так, словно не ела неделю.

– А кто сейчас ест, дорогая? Идет война.

Организатор дважды хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание.

– Добро пожаловать! Мы созвали собрание в надежде набрать добровольцев в службу дежурных пожарных. Теперь, когда Люфтваффе атакуют Лондон, нам нужно расширяться. Дежурные пожарные будут работать посменно круглые сутки в тесном сотрудничестве со спасателями. Мы снабдим их ведрами с песком и водой, чтобы в ожидании пожарной команды и спасателей они могли самостоятельно тушить маленькие пожары.

Он сделал паузу, чтобы стереть пот, выступивший на лбу из-за духоты, и продолжил:

– Кроме того, нам требуется волонтер, готовый прочитать серию лекций о тушении пожаров, которую будут передавать по Би-би-си.

Прежде чем я успела опомниться, Софи схватила мою руку за локоть и подняла ее.

– О, я вижу, у нас уже есть нетерпеливый кандидат.

Я метнула в Софи сердитый взгляд и, отрицательно помотав головой, опустила руку.

Однако больше никто на эту роль не вызвался.

– Айрис, – прошипела я сквозь сжатые зубы.

Приподняв брови, Софи прошептала:

– Потом спасибо мне скажешь. Тебе это необходимо.

– Мадам, – обратился ко мне говоривший. – Мы побеседуем с вами в конце собрания. От лица ПВО я благодарю вас за службу. Как и жители Лондона, которые извлекут пользу из этих радиопередач.

Таким образом, у меня появились новые обязанности по обороне города. И теперь я спешила в студию Би-би-си, находившуюся на Портленд-Плейс, возле Оксфорд-стрит. Удивительно быстро я освоила все тонкости радиовещания и гордилась своей работой, так как предоставляла лондонцам полезную информацию о тушении пожаров, вызванных нацистами.

Однако, к моему разочарованию, спустя месяц трансляции прекратились. На мой вопрос о причине мне вежливо и деликатно объяснили, что поступили жалобы на мой голос. Дескать, он слишком высокий и аристократичный, а потому неприятный. Один недовольный слушатель даже выразил желание бросить меня в огонь.

Сколь бы вежливой ни была форма моего увольнения, неблагодарность лондонцев задела меня. Ведь я взялась за эту работу, потому что других желающих не нашлось. Возвращаясь домой со студии, я мстительно представляла, что кто-нибудь из недовольных слушателей обязательно прибежит ко мне, когда ему понадобится погасить пламя в своем саду.

Впрочем, все сложилось хорошо, потому что два-три месяца спустя я получила весточку от Глэдвина: он счел меня наиболее подходящей кандидатурой для работы в Министерстве внутренних дел.

Мне поручили организовывать каникулы для сотрудников подразделения ПВО, которые нуждались в передышке после бесконечных часов дежурств и недосыпа. Но в действительности это было лишь прикрытие для секретной миссии.

Какой чудесный оборот иногда принимают наши фантазии – когда то, о чем мы читали в шпионских детективах, вдруг становится реальностью!

Если бы кто-нибудь раньше сказал мне, что меня призовут на правительственную службу для выполнения секретного задания, я рассмеялась бы и спросила, не читали ли они мой последний роман.

Никогда не поверила бы, что буду обдумывать способы внедрения в клуб офицеров «Свободной Франции», дабы отыскать среди них крота, который передавал сведения правительству «Виши» во Франции. Уже произошла утечка информации об операции союзников, и Шарль де Голль (глава сопротивления «Свободной Франции», нашедший убежище в Соединенном Королевстве) был заочно приговорен кликой «Виши» к смертной казни.

По словам Глэдвина, крот получит приказ убить де Голля – это всего лишь вопрос времени. И если это им удастся, то рухнет всякая надежда на освобождение Франции от нацистского режима. Апрель 1941 года

Дорогой Питер,

Я была идеальным кандидатом.

«Жизнь Шарля де Голля в твоих руках», – напомнила я себе. До сих пор мне никак не удавалось установить контакт со «Свободной Францией». Даже волонтерская работа в столовой «Уайт сити» – любимом питейном заведении французских солдат, бежавших из своей оккупированной страны, – ничего мне не дала.

И вдруг подвернулся шанс. В очереди у мясной лавки я случайно столкнулась с Бэбс, сестрой Сесила Битона. Мы поболтали о том о сем, и она рассказала, что Сесилу поручено сфотографировать Шарля де Голля.

– Шарль де Голль! – пылко воскликнула я. – Просто умираю от желания познакомиться с ним. Он такой храбрый! – Я рассмеялась, а потом добавила как бы в шутку, в надежде, что она проглотит наживку: – Бэбс, мы с тобой должны напроситься в помощницы Сесила для этой фотосессии. – Я украдкой скрестила пальцы, поцеловала ее в щеку и отправилась по своим делам.

И это сработало! На следующий день Бэбс позвонила с известием, что она все устроила.

Мы отправились в Карлтон-Гарденз, где располагалась штаб-квартира «Свободной Франции». Я чувствовала себя моложе на несколько лет: волосы без седины, выкрашенные в темный цвет; шикарная черная юбка из шерсти, бархатный жакет того же цвета, нейлоновые чулки со швом и темные лодочки.

Возможно, ощущение юной легкости вернулось ко мне не только благодаря наряду. Кровь играла в моих жилах от радостного возбуждения. Подумать только – чем я занимаюсь! Ведь никто не знает моего секрета, никто не подозревает, что я шпионка.

Фотосъемка прошла без особенностей. Де Голль был очарователен и весел, но не сказал ничего, что пошло бы на пользу моему делу. Я уже почти отчаялась – еще одна попытка провалилась! – но вдруг генерал удивил нас: пригласил меня и Бэбс угоститься коктейлями в офицерском клубе лягушатников, расположенном за главным штабом.

Приглашение де Голля случается не каждый день, и им следовало воспользоваться. Благодаря ему я не стану вызывать подозрений, появляясь впредь в клубе и в столовой, куда частенько захаживали мои «подопечные». Мне предстояло выяснить, где находятся эти места, и подружиться с этими людьми, чтобы позже они могли свободно разговаривать в моем присутствии. В конце концов, именно так добываются сведения.

В клубе было не протолкнуться. Французские солдаты, моряки и правительственные чиновники непринужденно развалились в креслах, окружающих столики, или сидели на высоких табуретах у бара. От сигарет поднимались клубы дыма. Сквозь гул разговоров прорывались звуки джаза; звенели бокалы, звякали по тарелкам ножи и вилки. Смесь ароматов щекотала ноздри: алкоголь, жареная рыба с картофелем, одеколон, пот.

Де Голль повел нас через толпу – к столику в углу, который всегда резервировали для него. Когда мы уселись, он заказал несколько бутылок вина на стол и рюмку арманьяка для себя.

Какой-то офицер сел на свободное место рядом со мной и очаровательно улыбнулся. Такие же темные волосы, как у меня. Высокий, подтянутый, широкоплечий, в ладно сидящем мундире, увешанном знаками отличия и наградами.

– Мадемуазель, – обратился он ко мне.

– Я мадам, но вашу лесть оценила.

Офицер улыбнулся, и на его щеках появились ямочки, смягчившие мужественные черты.

– Андре Руа, – представился он.

– Это ваше настоящее имя, месье Руа? – поддразнила я.

– Я капитан Руа.

– Рада познакомиться с вами, капитан.

Он взял мою руку в свои и поднес к губам. Когда тепло его рта коснулось моих пальцев, я чуть не упала со стула. Как неожиданно!

– А я Нэнси Родд, капитан Руа.

– Нэнси, не нужно разговаривать со мной столь официально.

– Но мы же только познакомились.

– А мне кажется, будто я знаю вас много лет.

Я рассмеялась.

– Разве для этого вы не должны сначала угостить меня выпивкой? – Мне хотелось, чтобы он знал: я насквозь вижу все его уловки.

– Я готов удовлетворить любое ваше желание, мадам. – От того, как он произнес слово «желание», мои пальцы на ногах в кожаных туфлях-лодочках невольно поджались.

О эти французы и их скандальная манера флиртовать… В его серых глазах вспыхнул дразнящий огонек, и я на мгновение задумалась, не поджаты ли и его пальцы в ботинках.

Андре наполнил вином мой бокал, и я настроилась пить медленно – ведь нельзя забывать об истинной цели пребывания здесь. Он занимал меня беседой, которая могла бы продлиться всю ночь. Моя решимость понемногу таяла. Этот мужчина говорил со мной, в отличие от Питера, который обычно смотрел сквозь меня и слышал лишь собственный голос.

Капитан Руа смотрел на меня и видел меня. Он слышал мои слова, отвечал мне и задавал вопросы. С ним я не чувствовала необходимости скрывать свое остроумие, свой интеллект – все то, что английские мужчины находили неприятным. Женщина, мыслящая самостоятельно, – подумать только!

Мне следовало бы пообщаться с другими офицерами, которые к нам присоединились. В конце концов, я пришла в клуб для того, чтобы раздобыть информацию о потенциальном «кроте», а не ради флирта.

И тем не менее я подпала под очарование этого пленительного француза. Он подтрунивал надо мной и рассказывал восхитительные анекдоты. Касаясь моей руки, говорил о том, что у меня очень нежные пальцы, длинные и тонкие – полная противоположность его собственным.

Цель капитана была ясна: он хотел затащить меня в постель.

Я почувствовала себя юной и желанной. И эта другая женщина отражалась в его глазах.

– T’as de beaux yeux, tu sais? [75]

Я удивленно моргнула, услышав такой комплимент. В нашей семье красивыми считались глаза Дианы, а мои зеленые часто называли неприятными – людям не нравилось, что я не отвожу взгляд, а смотрю прямо на них.

– Merci, Capitaine [76].

– Вы очень хорошо говорите по-французски.

– J’ai étudié le français tout ma vie [77].

И я была рада этому. Ведь именно благодаря знанию языка Глэдвин поручил мне такое задание. Я понимала французский без напряжения.

Андре продолжил наш разговор на французском:

– Какая часть моей страны нравится вам больше всего?

– Париж. Его архитектура, музеи, красивые места. – Я грустно вздохнула, представив себе, какой урон нанесла этому городу нацистская оккупация. – Ну и, конечно, мода, французская кухня. Пожалуй, можно сказать, что это любовь. – Я взглянула из-под ресниц на Андре. Наверное, я влюбилась и в него.

Это безумие. Ну и пусть, ведь моя задача – сблизиться со «Свободной Францией». А лучший способ сблизиться с мужчиной – флиртовать с ним.

– Могу ли я пригласить вас завтра на ужин?

Я сглотнула и бросила взгляд через стол – на Бэбс и Сесила, которые увлеченно беседовали с другими французскими офицерами.

– Я… – мне хотелось сказать «да».

Андре посмотрел на простое обручальное кольцо на моем безымянном пальце, отражающее свет канделябров, висевших на стене.

– Где ваш муж?

– Не знаю. – Что заставило меня честно ответить?

– За границей?

Я повертела кольцо на исхудавшем пальце и пожала плечами. Иногда Питер приезжал домой в отпуск, не извещая меня. Он останавливался у своей любовницы.

Андре склонился ко мне, и я почувствовала его теплое дыхание на своем лице.

– У него другая женщина?

У меня пересохло во рту. Как он смеет спрашивать о подобном? Я должна бы оскорбиться, выплеснуть вино ему на голову и разразиться гневом из-за такого унижения. Столь небрежно упомянуть о глубоко личном! Однако я снова ответила честно:

– Весьма возможно.

– Этот мужчина дурак. Моя дорогая, вы потрясающе красивы. У вас особая красота.

Я не удержалась и расхохоталась:

– Вы очень, очень хороший, капитан.

Он усмехнулся:

– Значит, вы согласны?

– Да, я поужинаю с вами.

Наш ужин на следующий день был восхитительным. Грусть, которая так давно одолевала меня, начала развеиваться. В конце трапезы у обоих кружилась голова от шампанского. А моя – еще и от прелестных комплиментов Андре. Тело покалывало от его легких прикосновений к моей руке. Интересно, его сердце билось так же сильно, как мое?

Когда мы вышли из ресторана, он увлек меня в проулок и прижал к стене. Рука его небрежно оперлась о кирпич над моим плечом, большой палец еле заметно дотрагивался до моей шеи. Если я не ошиблась, он тоже слегка дрожал. Сердце мое застряло где-то в горле, а сама я будто покинула свою оболочку. Кто эта женщина, ужинавшая с мужчиной, который ей не муж, флиртующая с ним, позволившая увлечь себя в проулок? Я мечтала, чтобы он поцеловал меня.

– J’ai envie de t’embrasser [78], – сказал Андре, прочитав мои мысли.

Я на мгновение задумалась. Роман может вызвать громкий скандал. Если я предам клятвы, данные у алтаря, то буду чувствовать себя виноватой – несмотря на то, что Питер постоянно изменял мне. Но в следующий момент я поняла, что мне все равно. Мне нравилось, как возбуждение пульсирует в моих венах, мне нравилось чувствовать себя молодой, беззаботной и желанной.

Я положила руку на его лацкан, впившись пальцами в шерстяную ткань мундира, и слегка притянула к себе.

Когда он прижался губами к моим губам, каждая клеточка моего тела закричала от наслаждения. Его поцелуй поглотил меня, сломив остатки сопротивления. Пряный аромат одеколона Андре – бергамот и кедр – обострил мои чувства, а жар его рта лишил меня дыхания.

Как только его губы оторвались от моих, я нырнула под его руку и понеслась прочь. Я боялась того, что непременно случится, если расстояние между нами не увеличится. Одно дело – ужинать вместе и целоваться и совсем другое – отдаться страсти и улечься с Андре в постель. Я помахала ему на прощание, садясь в такси.

После бессонной ночи я послала Андре записку в отель «Коннот» [79]. Ответ пришел быстро. Испытывая чувство вины, я встретилась с ним за ланчем в «Савое», заполненном, к моему удивлению, множеством офицеров из «Свободной Франции».

– Я рад, что вы позволили мне снова увидеть вас, мадам, – Андре склонился над моей рукой, слегка коснувшись губами костяшек пальцев, после чего мы последовали за метрдотелем к столику в самый центр зала.

Я огляделась, опасаясь увидеть кого-нибудь из знакомых или, не дай бог, Питера, обедающего с Аделаидой. Но вокруг сидели лишь незнакомцы. Люстры сверкали в солнечных лучах, проникавших через окна. На заднем плане звучала легкая музыка. Официанты в белых фраках суетились, разнося блюда, наливая вино, подавая чай. Мой взгляд вернулся к спутнику, и я улыбнулась.

– Не понимаю, что я делаю, – призналась я.

– Со мной? Или вообще? – Андре вопросительно склонил голову.

– И то и другое, – ответила я с нервным смешком.

– Мы двое друзей, наслаждающихся трапезой. И вы должны позволить мне заплатить – я настаиваю.

Я совершенно растрогалась. Разве прежде кто-нибудь угощал меня вином и ужином? Никогда… Хэмиш обыкновенно ждал, когда я сама заплачу по счету, а Питер просто забирал все деньги из моего кошелька.

– Благодарю вас, капитан.

– Это доставляет мне удовольствие. – Как он произнес это «удовольствие»… Я еле сдержала дрожь, когда его колено на мгновение прижалось к моему под столом.

Мы заказали мидии со свежим сливочным маслом, креветки в соусе из белого вина с чесноком и артишоки по-парижски. Я сто лет так не пировала. Из-за войны лондонцы вынуждены довольствоваться скудным пайком. Однако карточная система пока не коснулась ресторанов.

Еда и легкий флирт чудесным образом развеяли мое чувство вины. За все годы брака с Питером у меня никогда не возникало желания поквитаться с ним. Да и сейчас я не думала о том, чтобы наказать его. Нет, это что-то совсем другое. Сейчас я думала о себе.

Я пыталась подслушивать разговоры между офицерами «Свободной Франции», однако за столами речь в основном шла о семьях и о развлечениях в Лондоне. Извинившись, я удалилась в дамскую комнату, чтобы освежить помаду. Там шептались две женщины, и мое внимание привлекла интересная информация. Эти две дамы должны были стать хозяйками вечеринки, на которой планировалась встреча старших военных офицеров «Виши» с членом «Свободной Франции».

Улыбнувшись, я завела разговор о музыке. Мне удалось узнать имена обеих женщин, чтобы после написать о них в отчете Глэдвину.

Когда я вернулась, Андре вскочил и пододвинул мне стул, при этом мимолетно коснувшись пальцами моей шеи, а усевшись на место, он одарил меня дразнящей улыбкой. На столе стояло блюдо со свежими фруктами и лимонными пирожными.

– Я позволил себе заказать десерт, – его широкая улыбка была соблазнительнее, чем все, что принес официант.

Все, хватит. Как бы сильно я ни мечтала о поцелуях Андре, следовало выполнять задание. В конце концов, благодаря моей шпионской миссии мы и познакомились, даже если отношения перешли в личную сферу.

– Я кое-что подслушала в дамской комнате. – Я сделала паузу, не уточняя детали. – Как выяснилось, не все члены «Свободной Франции» верны генералу де Голлю. Некоторые могут оказаться тайными сторонниками «Виши». – С нарочитой растерянностью я прикусила губу. – Я не впервые слышу подобные разговоры. Какой ужас, если это правда! Вас это огорчает?

– О, моя дорогая, вам не стоит беспокоиться из-за подобных вещей. – Он поднес к губам чашку с кофе.

– Я переживаю за Британию. Я волнуюсь за народ Франции, а сейчас… – я слегка коснулась его руки, – сейчас я волнуюсь за вас.

Он придвинулся ближе:

– В самом деле?

Я кокетливо повела плечом.

– Мы едва знакомы, но… мне ужасно не хотелось бы, чтобы вы вернулись обратно во Францию, на войну.

Андре поставил свою чашку, и его пальцы начали подбираться к моим.

– Вы пленили меня, мадам, – настолько, что я планирую вернуться только в свой отель.

Слова прозвучали как приглашение, и капитан подкрепил их приподнятой бровью и чувственным изгибом губ. Я перевела взгляд на ближайшее окно: ставни были широко распахнуты, позволяя солнечному свету свободно проникать в помещение – до тех пор, пока правила затемнения не потребуют снова наглухо закрыть их. Совершенно возмутительно – получить непристойное предложение при ярком свете дня!

Я не ответила, и он, наклонившись ко мне, прошептал:

– J’ai envie de toi [80].

Он хочет меня.

Я открыла рот, собираясь ответить, но в горле пересохло, язык отяжелел. Покалывающая боль желания не отпускала меня с момента нашего вчерашнего поцелуя.

– Что скажете, ma chérie? Вы присоединитесь ко мне?

Я колебалась. Готова ли я к этому шагу? Целоваться с Андре в проулке и ужинать с ним – это одно, а секс – совсем другое. Но я так изголодалась по счастью! А с Андре чувствовала себя… живой.

– Да, – произнесла я, затаив дыхание.

В отеле «Коннот» мы, крадучись, поднялись по мраморной лестнице (звук наших шагов заглушал ковер), словно два подростка, пытающихся проскочить мимо строгой няни. Очутившись в номере, Андре целовал меня до тех пор, пока мои ноги не подкосились. Такая страсть… такая свобода. Мы отстранились, чтобы перевести дух, и он налил мне бокал вина. Я посмотрела в окно на лондонские улицы, молясь, чтобы сирены воздушной тревоги не завыли ни сейчас, ни позже, когда я, скорее всего, буду вести себя неприлично. Что подумал бы Прод, если бы мое безжизненное тело обнаружили сплетенным с телом лягушатника?

Андре подошел сзади, отодвинул волосы с моей шеи и поцеловал обнаженную кожу. Когда он начал расстегивать платье, я не остановила его. Словно завороженная, я наблюдала за тем, как он снимает с меня чулки. Каждое его движение было чувственным. Этот мужчина будто создан для наслаждения.

Мы занимались любовью, казалось, часы напролет – неторопливо исследуя друг друга и собственные ощущения. Лежа в экстазе, я думала: не это ли француженки в романах называют le petit mort [81]? Потому что если это и правда смерть, то я уже вознеслась на небеса.

Мы пролежали в постели до вечера. Андре рассказал мне, как в октябре приехал в Лондон в качестве офицера связи. Оказывается, его настоящее имя – Руа Андре Деплат-Пильтер. Я удивилась, хотя удивляться было нечему. Большинство французских военных и правительственных должностных лиц имели псевдонимы, сохраняя анонимность. Мать Андре – англичанка, отец – француз. И он очень, очень богат.

Я поведала ему о своей семье, не умолчав о связях родственников с фашистами, ведь он в любом случае узнал бы об этом из газет. Я лежала обнаженная – душой и телом. И, ощутив укол вины, признала: еще никогда в жизни секс не приносил мне столько наслаждения.

Андре спросил, не слышала ли я разговоры о «кротах» в «Свободной Франции» до сегодняшнего ланча в «Савое». И я рассказала, как прошлым летом подслушала подобную беседу в кафе.

– Ты смогла бы узнать тех мужчин, если бы увидела снова?

Я задумалась, пытаясь сосредоточиться. Это было нелегко, потому что он в тот момент провел пальцами по моим ребрам и наклонился, чтобы поцеловать грудь.

– Да, – наконец прошептала я.

– Тогда, наверное, нам нужно встретиться завтра.

Жар охватил меня, когда он прикоснулся губами к моему животу.

– О да, завтра. – И послезавтра, и все последующие дни…

30 апреля 1941 года

Дорогой Марк!

Надеюсь, это письмо найдет тебя, где бы ты ни находился со своей миссией. Такой секретной.

Хочу поделиться новостями о Митфордах, которые, возможно, развлекут тебя. Самая младшая из семерых Митфордов связала себя узами брака. Маленькая Дебо теперь леди Эндрю Кавендиш. Шикарная партия. Ее свекровь – герцогиня. Интересно, разрешит ли она Дебо забираться на диван с книгой, сбросив туфли?

Питер скоро отправляется в Африку, следом за тобой – правда, не в Каир. Я подозреваю, что кузина Аделаида будет горевать из-за его отъезда сильнее, чем я. Мы с Продом больше не притворяемся, будто любим друг друга.

Я каждый день занята дежурствами в ПВО. А еще я научилась – кто бы мог подумать? – искусно переосмыслять кулинарные рецепты в зависимости от того набора продуктов, который получаю в пайках.

Несколько друзей из нашей компании пытаются убедить меня расстаться с Продом. Пожалуй, самый красноречивый из них – Ивлин Во, а еще моя Айрис. Однако слова, начинающегося с заглавной буквы Р, больше нет в моем словаре. Не знаю, почему… О, вспомнила: Питер как-то сказал, что никогда не даст мне развод. Ну и какой тогда смысл обращаться в суд?

Кроме того, в данный момент я без памяти влюблена во все французское. Veux-tu savoir un secret? [82]

Секс в отеле «Коннот», ужины в «Савое» и в офицерском клубе… Мой роман с Андре закружил меня в упоительном вихре. Я стала другой женщиной – более уверенной в себе и в своей женственности, чем когда-либо прежде.

Несмотря на романтическую страсть, я не забывала о работе. На протяжении следующих месяцев я выявила нескольких человек, сочувствующих «Виши». Андре так же пылко, как и я, стремился узнать о замыслах французских предателей и не раз устраивал так, чтобы мы обедали рядом с ними.

Глэдвин был в восторге от предоставленной мной информации. Судя по всему, я добилась успеха. Кто бы мог подумать, что несостоявшаяся романистка и с треском провалившийся лектор на радио сможет стать хорошей шпионкой?

Я имела смелость – а быть может, глупость – привезти с собой Андре на выходные в Уэст-Уиком, в загородный дом моих друзей Дэшвудов. Там собралась вся старая гвардия – «Цвет нашей молодежи», лишь слегка утративший с годами свой блеск, – и другие «бездомные» представители высшего общества, которые теперь жили у Дэшвудов.

Хотя нам с Андре, конечно, отвели разные спальни, по ночам либо я прокрадывалась к нему, либо он ко мне. Мы занимались любовью и потом лежали, обнявшись, до рассвета – пока не наступал срок идти к себе, чтобы никто не догадался.

Мы играли в разные игры, обедали, гуляли по территории. Это был рай. Но в один миг все рухнуло: меня пронзила ужасная боль в животе.

– С тобой все в порядке? – Мы гуляли с Андре в саду, и он увидел, как я побледнела.

– Я неважно себя чувствую, так что извини меня. – Эту боль я хорошо знала, и чем ближе подходила к своей комнате, тем сильнее беспокоилась.

Нет, нет, нет! Только не это… Как я позволила этому случиться?

Я склонилась над унитазом, и меня вырвало ланчем. Потом свернулась на полу, корчась от боли. Поскольку месячные у меня не были регулярными, я не заметила задержки. Ребенок… От Андре… А я даже не знала.

Я поднялась, боясь увидеть то, что могло вытечь из меня, но неожиданно для себя оказалась сухой.

Может, это не то? Просто приступ аппендицита?

В любом случае мне требовалось ехать в Лондон, в больницу. Я принялась быстро собирать вещи, беспорядочно запихивая их в чемодан. В разгар сборов Андре постучал в дверь и вошел.

Он сразу же заметил мой чемодан, и красивый лоб прорезали морщины.

– Нэнси, что случилось?

– Не о чем беспокоиться, дорогой. Приступ аппендицита. Мне лучше поехать в Лондон.

– Я поеду с тобой.

– В этом нет необходимости, – бодро произнесла я, хотя ноги подкашивались.

– Тебе нехорошо. Позволь мне помочь.

– Ну, тогда собери свои вещи, – беззаботным тоном посоветовала я, направляясь к дверям с чемоданом в руке. – Потому что я еду прямо сейчас.

Когда автомобиль Дэшвудов подали, Андре уже встречал меня во дворе, объяснив нашим хозяевам, что мне необходимо срочно повидаться с доктором. Он обращался со мной, словно с чашкой из тонкого фарфора, стоявшей на краю стола. Несмотря на ужасное самочувствие, это показалось мне чудесным.

Вскоре мы уже входили в больницу «Юниверсити-Колледж» [83]. Я рухнула на руки Андре как раз в тот момент, когда подкатили кресло на колесах, чтобы отвезти меня в смотровую.

– Вы ее муж? – спросили Андре, который следовал за мной. Он покачал головой, глядя на меня, и в его глазах читалась боль. – Подождите снаружи, сэр. Мы с вами свяжемся.

Я улыбнулась, пытаясь успокоить его, хотя чувствовала себя хуже, чем когда-либо прежде.

Доктор в очках быстро осмотрел меня и вынес сокрушительный вердикт:

– Боюсь, что у вас не аппендицит, миссис Родд, а внематочная беременность. Эмбрион попал в фаллопиеву трубу.

– Вы можете… спасти ребенка? – спросила я, еле ворочая языком после укола морфия и не совсем понимая, что происходит.

– Боюсь, это невозможно, миссис Родд. Требуется срочная операция.

Я взглянула на медсестру, которая стояла у моей кровати: темные круги под глазами от недосыпа выделялись на ее светло-коричневой коже. Я хотела бы, чтобы Андре тоже был здесь. Она взяла мою холодную руку в свои теплые ладони, желая утешить.

– Я смогу иметь детей? – мои глаза щипало от слез. – Пожалуйста, ну пожалуйста, дайте мне шанс попытаться снова.

Доктор тяжело вздохнул, его усы встопорщились.

– Мы попытаемся, но, скорее всего, придется удалить матку.

Я упала на подушку, прикрывая живот рукой. Какой жестокий конец пришел моим не слишком многообещающим мечтам стать матерью!

Я проснулась, одурманенная, ощущая сильную боль. И узнала, что доктор пытался спасти мою матку, но безуспешно. Медсестра Нора утешала меня и шепотом предупредила, что в течение следующих нескольких дней моей жизни будет угрожать опасность. Мне повезло, что я приехала вовремя. Еще немного – и внематочная беременность убила бы меня.

Возможно, это было бы и неплохо…

Мне с трудом удавалось держать себя в руках. Когда Нора вышла из палаты, чтобы поискать Андре, я зарыдала в подушку.

О жестокий мир, как же ты мог так издеваться надо мной? Манить возможностью материнства только для того, чтобы снова и снова лишать ее – до тех пор, пока шанса совсем не осталось. Окончательность этого приговора столь несправедлива!

Беспощадные слова Дианы, произнесенные ею тогда, после родов, преследовали меня, как и то зло, что я причинила ей, разлучив с детьми. Я написала Диане, поведав о своем несчастье и о том, что больше не смогу иметь детей… Если бы она узнала о моем предательстве, то поняла бы, что я наказана в десять раз страшнее.

В палату вошел Андре – измученный, в той же одежде, в какой сопровождал меня в больницу. Он наклонился, чтобы поцеловать меня, и его теплые губы несколько мгновений не отрывались от моих.

– Слава богу, Нэнси. Я так… так волновался. Что случилось?

Я сглотнула слезы и с трудом протолкнула слова через горло:

– Я потеряла ребенка. Нашего ребенка.

Андре побледнел, слезы выступили на его глазах. Он опустился на кровать рядом со мной, поднес мою руку к губам и прошептал:

– Мне так жаль, ma chérie.

Он обхватил меня руками, прижал мою голову к своему подбородку, и я разрыдалась в его объятиях, выплакивая все слезы, которые еще оставались. То прекрасное и беззаботное, что возникло между нами, чуть не закончилось моей смертью. И разрушило мою мечту о материнстве.

Этот секрет останется только между нами. Больше я ни с кем не смогу поделиться. Не рассказывать же Проду и его семье! Они знали, что я в больнице, однако даже не подумали навестить меня – я могла бы разозлиться, однако восприняла это с безразличием. Я презирала мать Питера, а она – меня. Если она наносила мне визит, то приносила вазу без цветов. А ее последним рождественским подарком стала баночка, в которой надлежит хранить соль для ванны, – но без соли. Нет уж, спасибо, в ее обществе я не нуждалась.

А вот Ма, которая пришла на следующий день, очень подбодрила меня. Разумеется, я ей сказала, что у меня был аппендицит. А что еще я могла сказать? Она принесла книгу, которую я просила, – «Замогильные записки» виконта Франсуа Рене де Шатобриана [84]. Его мемуары, опубликованные посмертно. Живой и завораживающий рассказ о жизни и приключениях человека, который пережил Великую французскую революцию и много путешествовал по миру. Шатобриан оказал влияние на лорда Байрона и Виктора Гюго. О, как я хотела бы быть Шатобрианом, чтобы спустя долгие годы после моей смерти мои произведения читали и восхищались ими!

– Как ты, дорогая? – Ма выглядела искренне обеспокоенной, когда увидела меня в больничной рубашке, с массивной повязкой на животе.

– Физическая боль не так уж сильна. Но, естественно, мысль о том, что мой живот изуродован огромным шрамом… – я покачала головой, стараясь сдержать эмоции.

Я чувствовала пустоту внутри.

Ма фыркнула, словно я была маленькой глупышкой и расстроилась из-за ерунды:

– О, Нэн, дорогая, кто же его увидит?

Я уставилась на маму, не мигая, осознав в этот момент, что, наверное, она никогда не занималась любовью с папой полностью обнаженной. Или, возможно, она полагает, что я никогда больше не буду заниматься любовью?

Но я не заплакала, а засмеялась, оценив иронию ситуации. Я стала одной из тех женщин, которые помешаны на сексе. Да не просто на сексе, нет, – о, какой скандал! На сексе с французом, который в буквальном смысле сбил меня с ног.

– Ты совершенно права, Ма.

Вскоре мама ушла. И когда я переворачивала очередную страницу книги, появился мой возлюбленный с огромным букетом белых роз.

Его взгляд упал на открытую книгу, лежащую на моих коленях.

– О, ma chérie, Шатобриан? Assommant [85]…

Я расхохоталась до слез из-за комичной гримасы, которую состроил Андре.

– Ну, не такой уж и скучный.

– О, он хуже всех.

Андре поцеловал меня в лоб и вручил розы, которые пахли так же восхитительно, как его одеколон.

Мы беседовали, пока я не заснула. А когда проснулась, Андре уже ушел. Я часами тупо смотрела на стену. В моей душе не осталось места для радости, для нашей любви. Как мог наш роман продолжаться после этого? Что еще я могла бы дать?

Да и как я позволю Андре смотреть на меня – с таким шрамом? Эта рана означала конец моей молодости, конец моей жизни. Он соблазнил меня, а я проявила слабость – и это привело к краху моего существования.

Наконец-то передо мной открылась истина: я потерпела неудачу на всех своих поприщах. Плохая дочь. Ужасная сестра. Неверная жена, которая не сумела заинтересовать собственного мужа. Неважная писательница. Никудышная домашняя хозяйка. Бездарный лектор. А теперь еще и это: моя матка настолько прогнила, что в ней не мог удержаться ни один зародыш, и других шансов у меня не будет.

Моя дорогая Айрис!

Из множества людей, которых я зову друзьями, ты единственная, с кем я когда-либо была по-настоящему откровенна. И сейчас мне нужно облегчить душу. Я должна разбить сердце мужчине – и при этом снова разбить собственное…