Декабрь 1937 года

Дорогой Питер!

Декабрь застал меня в мансарде фермерского дома кузена в Олдерли. Погребенная под пыльными пачками писем, я с головой погрузилась в Викторианскую эпоху и в жизнь моей прабабушки. Меня восхищали подробности быта викторианского высшего класса. История праздности и богатства. Золотой век по сравнению с Британией 1937 года! Как я хотела бы очутиться в том времени, даже если пришлось бы носить турнюр! Прогуляться по большому парку, посплетничать за чашкой чая!

Леди Олдерли очень походили на моих сестер, с их склонностью к ссорам, различиями во мнениях и еще кое-чем, в чем мы, Митфорды, преуспели, – умением находить слабые места в броне друг друга. Однако как минимум в одном мы превзошли викторианских дам, подумала я, рассматривая женщин на фотографиях. Их густые темные брови однозначно не мешало бы выщипать.

Лампа на столе мигнула и, зашипев, погасла. Я похолодела, так как вся мансарда погрузилась в полный мрак.

Когда же зашло солнце?

Я пришла сюда после завтрака и просидела много часов, поглощенная рассказами о другом, восхитительном мире.

Поднявшись, я попыталась сориентироваться в темноте, чтобы не упасть. Постаралась вспомнить, где находится лестница, куда я положила письма и артефакты, какие сундуки оставила открытыми. Вытянув руки, я двинулась вперед, периодически спотыкаясь. В следующий раз нужно не забыть об электрическом фонарике.

Наконец я нащупала перила и вздохнула от облегчения – слава богу, я не упаду с лестницы и не разобью голову. Правда, в таком случае меня, наверное, нашел бы кто-нибудь из слуг – до того, как я истекла бы кровью. По крайней мере, я на это надеялась. Они позвонили бы по новому экстренному номеру 999, и доктора примчались бы на помощь – но только для того, чтобы сообщить моей семье, что я потеряла слишком много крови и скончалась по пути в больницу.

Ма и Па, конечно, скорбели бы обо мне. Сестры тоже. Особенно Дебора.

А вот Прод оставался для меня загадкой. Он, вероятно, обрадуется, что наконец освободился от меня, но в то же время будет скучать по моему остроумию и моему кошельку. Наш брак неуклонно сходил в могилу: каждый из нас держал в руках по лопате, но один копал, а второй засыпал землю обратно. Мы никогда не действовали синхронно и никогда не достигали общей цели. А быть может, у нас ее никогда и не было? Мой долг – спасать мой брак, не так ли? Я не могу уйти от мужа, в отличие от Дианы. Но, боже, как же мне иногда хотелось отложить наконец лопату!

Вернувшись в свою комнату, я увидела холодный ужин на маленьком круглом столике у окна. Как заботливы и внимательны слуги! Уже в который раз я пропускала вечернюю трапезу, и кузен Эдвард заверял меня, что не обижается.

Я отхлебнула вина из бокала, поставленного рядом с тарелкой, и взглянула на часы. Почти десять. Усевшись в кресло, я принялась за холодного цыпленка.

Наша экономка в Бломфилд-хаус часто кормила меня такими холодными ужинами в те вечера, когда Прод гонялся за очередной юбкой или где-нибудь выпивал. Я никогда не ела одна в столовой, находя это слишком удручающим.

Я сделала еще один глоток, смакуя букет. Так, в одиночестве, под тиканье часов, я раздумывала об одной штуке, вечно ускользающей от меня и вечно манящей, – о счастье.

Морковка перед моим носом. Продолжай гнаться за ней, Нэн, теряя себя по частям. И однажды тебе, возможно, удастся схватить ее и ощутить искру радости.

Мой взгляд упал на телефон на журнальном столике. Сняв трубку, я попросила оператора соединить меня с Бломфилдом. Я ждала достаточно долго, чтобы уже перестать надеяться, но тут наконец Питер ответил.

– Нэнси? Все в порядке?

– Да, просто замечательно. Я лишь хотела услышать твой голос.

– Зачем? – с недоумением осведомился Прод. – Ты уверена, что у тебя все в порядке?

– Да. И работа идет хорошо.

– Когда ты будешь дома?

Как обычно, упоминание о моей работе он проигнорировал. И зачем я каждый раз пытаюсь завести с ним содержательную беседу?

В последнее время он совершенно обескураживал меня и раздражал своим настроением. В одну минуту он выражал мне поддержку, а в следующую – пренебрежение, полагая, что заказ кузена уменьшает мою значимость в ряду других писателей, а небольшой гонорар и вовсе унижает.

– Скоро.

Это единственное слово в каком-то смысле означало, что я сдаюсь. Я писала ему письма о своей работе, а потом сжигала. Хотя Прод искренне хочет, чтобы я вернулась домой.

– Хорошо. Я иду обратно в постель.

– Прости, что разбудила тебя.

– Я думал, у тебя что-то срочное.

По крайней мере, он беспокоился обо мне, что отдаленно походило на заботу.

– Нет, у меня все чудесно, честное слово. Просто я скучаю по тебе.

Это признание далось мне с трудом. Но, судя по его словам, он тоже скучал по мне?

– Может быть, ты мог бы сюда приехать? Вырвись на денек-другой, и затем мы вернемся домой вместе.

Прод фыркнул на том конце линии.

– У меня много дел, Нэн, и нет времени резвиться за городом.

– Ты считаешь, что именно этим я занимаюсь? Резвлюсь?

Напрасно я доставила ему удовольствие, сказав, что скучаю по нему.

Я услышала протяжный наигранный вздох.

– Думаю, тебе стоило бы лучше распорядиться своим временем. Заняться чем-то таким, за что ты могла бы себя уважать.

– Доброй ночи, – еле выговорила я.

Гнев и разочарование – горькая пилюля, которую мне снова пришлось проглотить. И проблема крылась вовсе не в моем самоуважении.

Каждый раз, как я открывала Проду сердце, он отрезал от него кусочек, прожевывал и выплевывал. Я опять и опять совершала ту же ошибку, что когда-то совершила с Хэмишем, – отчаянно желая любви мужчины, мирилась с тем, чему нет оправдания.

Я полагала, что его пренебрежительное отношение ко мне связано с отсутствием у нас ребенка. Год назад доктор сделал мне довольно болезненное выскабливание и объявил, что я способна зачать. Однако мое чрево по-прежнему оставалось пустым, и эта пустота разъедала те части моего сердца, которые Прод еще не отрезал.

Я хотела иметь ребенка. Ребенка, который смотрел бы на меня и улыбался, выражая безусловную и такую благотворную любовь. Ребенка, который любил бы меня, даже если на это не способен мой муж. Я страстно желала ощутить на себе сильную любовь, за которую могла бы умереть.

Я положила телефонную трубку и взглянула на полупустой бокал.

Джессика должна родить со дня на день. Хотя Эсмонд и пытался ей запретить видеться со мной, мне удалось проложить путь к их крошечной квартирке в Ист-Энде. Джессика стала большой, как дом. Дом… Я содрогнулась при мысли об убожестве их скромного однокомнатного жилища. Моя будущая племянница или племянник может подцепить какую-нибудь болезнь – если выживет, родившись там.

Мое сердце пропустило удар. Конечно, Ма не допустит, чтобы с ее внуком что-нибудь случилось. Она уже избаловала сыновей Дианы от Гиннесса. И, несмотря на Ист-Энд, дитя Джессики и Эсмонда тоже будет ее внуком, так что о нем позаботятся. Демоны зависти, которых я пыталась держать взаперти, кружились в моем пропитанном вином нутре.

Джессика, которая сбежала, бросив всем вызов, и Диана, которая оставила мужа и пренебрегла светскими приличиями, став любовницей Мосли, – обе они матери! А где же мой ребенок?

– Пожалейте меня, – прошептала я, обращаясь непонятно к кому.

Январь 1938 года

Дорогой Ивлин!

Я прилагаю к письму свое предисловие для сборника семейных писем, которым сейчас занимаюсь. Как всегда, буду очень рада твоим ценным советам.

С любовью,

Нэнси

Лед на лондонских улицах и печали удерживали меня дома. Я с головой погрузилась в работу над «Леди из Олдерли». Она близилась к завершению, и вскоре я планировала передать ее Эдварду для публикации.

Прошло две недели с тех пор, как я позвонила Джессике и сообщила, что хотела бы повидать ее и малыша. Я боялась, что ее никчемный муж продолжал настраивать сестру против меня.

Отложив правки, я поехала на метро, рискуя быть ограбленной, а потом пересела на такси, которое ползло по обледеневшим улицам до дома № 41 на Ротерхайт-стрит в Ист-Энде.

Четырехэтажное ветхое здание выглядело столь же безрадостно, как и в мой первый визит. Одно из множества грязных окон в нижнем этаже было разбито. Какой-то мужчина сидел на земле и пил из помятой фляжки – казалось, он не сходил с этого места по крайней мере лет десять. Не обращая на него внимания, я взглянула вверх, ожидая увидеть колыбель, свисающую из окна, – Дебора рассказывала мне, как во время ее визита малышка со счастливым видом раскачивалась на ветру. Однако сейчас колыбели не было.

Джессика открыла дверь, едва я постучала. Казалось, она меня поджидала. Слегка растрепанные волосы, измятая и запачканная одежда, но на щеках сестры горел румянец, а глаза сияли от счастья.

– Эсмонд ушел на работу, так что у нас есть немного времени, – с нервной улыбкой она взяла меня за руку и втянула внутрь.

– Отлично.

Я сняла пальто, дрожа от холода. Наверное, обогреватель вышел из строя.

Отодвинув на столе бумаги, чтобы освободить место, я пристроила там маленький пирог, испеченный Сигрид. И заключила Джессику в объятия. От нее пахло потом и прокисшим молоком. Мне хотелось вытащить ее из этого убожества, в котором она упорно продолжала жить, и отвезти домой – хотя бы понежиться в ванне.

– Где Джулия?

Джессика кивнула в сторону колыбели:

– Спит.

Я испытала облегчение оттого, что мне не придется сразу увидеть ребенка. Я знала, как больно мне будет взять малышку на руки.

– Давай выпьем чаю.

Джессика поставила чайник на огонь, затем устроилась за столом, открыла коробку с пирогом и с наслаждением вдохнула его сладкий аромат.

– Пахнет божественно.

Порывшись в ящике буфета, я нашла ржавый нож, вытерла его полотенцем, прихватила две вилки и тарелки. Пока я нарезала пирог, холодный воздух пронзил плач Джулии.

– О, она голодная. – Джессика поднялась со стула и вынула из колыбели, стоявшей в углу, крошечный сверток. – Ты не возражаешь, если я ее покормлю?

– Конечно!

Мое сердце заныло. Это мучительно больно – видеть младенца, прижавшегося к матери. Пока я разливала чай, Джессика расстегнула блузу и поднесла голодную малышку к груди.

– Как ты поживаешь? – я надеялась, что Джессика будет откровенна со мной.

– Устала, и в то же время счастлива, – она с горделивой улыбкой взглянула на Джулию. – Она такая красавица! И я уже вижу в ней дерзость Митфордов.

– Чего и следовало ожидать, – я чуть не добавила «от ребенка, зачатого, когда его родители были в бегах», но вовремя остановилась. – Как Эсмонд?

– Прекрасно.

Джессика не стала вдаваться в подробности. Однако я усомнилась в искренности ее ответа, оглядывая тесную захламленную квартирку.

– Я могла бы как-нибудь днем прислать Сигрид, если хочешь. Она немного помогла бы, пока ты будешь заниматься с Джулией. Подарок для молодой мамы.

– Эсмонд будет недоволен, если застанет ее, вернувшись домой. Ма предлагала прислать няню Блор, но Эсмонд говорит, что это противоречит всему, во что мы верим.

Интересно, что подразумевается под этим «всем» и разделяет ли моя сестра такие взгляды – или они ей навязаны? Любопытно также, замечает ли Эсмонд, как они живут, ведь он ходит на работу, а не прозябает целый день в убогой обстановке.

– Тогда в то время, когда он на работе, – я подмигнула. – То, чего он не знает, его не огорчит, а тебе поможет.

Джессика рассмеялась, подцепив вилкой кусочек пирога.

– Если он вернется, а в квартире будет убрано, то он все поймет. Кроме того, мне нравится заниматься домашним хозяйством.

Слегка разочарованная ее отказом от помощи, я умолкла.

– Ты слышала об эвакуации детей? – Джессика сменила тему. – Бойцы Сопротивления в Германии посылают сюда еврейских детей, чтобы спасти их от этого убийцы, дружка Юнити.

Джессика покачала головой, выражая отвращение к увлечению нашей сестрицы, и подтолкнула ко мне газету.

Она ненавидела Гитлера чуть ли не больше, чем кто-либо другой, и тем не менее питала слабость к Юнити, привязанной к этому монстру.

Я пила чай, читая заголовок редакционной статьи. Сегодня в Британию прибудут первые дети-беженцы.

Я гордилась нашей страной, проявляющей сострадание, но это ведь совершенный кошмар. Какой ужас творится по ту сторону Ла-Манша, если родители отдают своих детей незнакомцам и те увозят их неизвестно куда? А когда дети прибудут в Англию – куда они денутся? Приютит ли этих обездоленных кто-то из знакомых мне владельцев загородных домов? Нашу семью не просили об этом, и мама не вызвалась сама, иначе она упомянула бы об этом.

– Я представить себе не могу разлуку с Джулией. Это меня просто уничтожило бы.

Положив малышку на свое плечо, Джессика хлопала ее по спинке, пока та не срыгнула. Какой громкий звук для столь крохотного тельца!

И вдруг сестра без предупреждения передала девочку мне. Почти невесомый комочек. Из-под платьица высовывались крошечные пальчики ног, а пальчики рук вцепились в воротник моей рубашки, пока я не прижала ее к себе. Исходившее от нее тепло пугало и успокаивало одновременно. Такая маленькая, такая хрупкая, голова покачивалась на нежной шее – при малейшем движении я могла бы сломать ее. Широко открытые голубые глаза – невинные и доверчивые – уставились в мои. В горле у меня защипало. Я заморгала, ожидая, когда на ресницах высохнут слезы.

– Сегодня до меня дошли слухи, – Джессика размешала сливки в своем чае. – Ты не поверишь…

– Рассказывай.

– Диана беременна от Людоеда.

Меня словно ударили в живот. Много лет назад, когда Диана еще не развелась с Брайаном, но уже крутила роман с Мосли, она тайно сделала аборт. Никто, кроме меня, не знал, поэтому сейчас я не упомянула об этом.

– Откуда тебе известно? – спросила я.

– Ма проговорилась в свой последний визит, что Диана неважно себя чувствует из-за своего состояния. Я спросила, что это за состояние. Ма побледнела, взъерошила перья, как ее курицы, и сказала, что виной всему стресс, вызванный поездкой сюда и обратно в Германию и положением Людоеда в правительстве.

Джулия снова ухватилась за мою рубашку, и я заглянула в ее прелестные глазки. Какой ангелочек! Потом в пеленках раздалось громкое урчание, и я поспешно вернула малышку матери.

– О, не хочешь ли поучиться менять пеленки? – шутливо спросила Джессика.

– В следующий визит, когда захвачу с собой Сигрид.

Джессика засмеялась и перепеленала дочку. Потом нервно огляделась.

– Скоро вернется Эсмонд.

Намек на то, что мне пора откланяться. Я убрала со стола и открыла кран над крошечной раковиной, собираясь сполоснуть посуду. Но вода не текла.

– Что случилось?

– Воду отключил управляющий. Мы немного задолжали, – Джессика пожала плечами, словно это было совершенно нормально.

Возможно, и нормально. Живя в Роуз-коттедже, я узнала по имени всех приставов – настолько часто они к нам приходили. Надев пальто, я открыла кошелек и достала пять фунтов. Немного, но достаточно, чтобы помочь Джессике. Кроме того, пусть лучше они достанутся ей, чем Проду, который за вечер пропьет их в клубе.

– Я не могу это взять, – Джессика попыталась сунуть банкноты обратно в мой кошелек.

– Нет, можешь. И возьмешь.

– Вы с Продом почти так же бедны, как мы.

Я рассмеялась.

– Иногда – да, но не сегодня. Кроме того, считай, что я просто возвращаю долг с процентами.

– Как так?

– Я украла один фунт из денег, которые ты откладывала на побег давным-давно. Мне нужно было заплатить за такси.

– Неправда!

– Правда.

На самом деле нет. Но только так я могла заставить Джессику взять эти деньги.

– Хорошо. Но если это правда.

– Правда.

Я поцеловала сестру и малышку и вышла на многолюдную вонючую улицу Ист-Энда. Возвращаясь домой на метро, я не могла отделаться от воспоминаний о Джулии, пригревшейся на моих руках… Несмотря на бедственное положение, Джессика излучала счастье. Буквально светилась любовью и жизненной силой! Так что же лучше: быть бедной и счастливой – или богатой и разочарованной?

Я не относилась ни к одной из этих категорий.

Но, возможно, я ищу свое счастье не в том месте?

12 марта 1938 года

Дорогой Марк!

Заголовки в «Дэйли экспресс» сегодня утром просто ужасающие.

«Немцы маршем входят в Австрию: Британия заявляет протест “в самых сильных выражениях”».

Гитлер стремится к экспансии, и Версальский договор не удержит его. Как он смеет игнорировать священное соглашение между Германией и Британией с союзниками? Неужели нам снова предстоит пережить мировую войну?

Но знаешь, за кого я боюсь больше всего? На первом месте – вся Европа, а на втором – Юнити. Хотя мы и отдалились друг от друга, я надеюсь, что в один прекрасный день она образумится и вернется домой. Если не ради себя самой, то ради бедного сердца Па.

О, давай поскорее встретимся за ланчем. Мне так не хватает твоей жизнерадостности!

– А, ты уже видела.

Прод возник у меня за спиной и положил еще одну газету на стол, накрытый к завтраку. Заголовок в «Дэйли геральд» оказался еще более мрачным – «Германия вторгается в Австрию: Гитлер выдвигает ультиматум, Шушниг [48] бросает ему вызов».

– Будет еще одна война, – мрачно предрекла я и закусила нижнюю губу. – Как далеко он зайдет со своими нацистами?

До самой Англии… В ушах звучал голос Юнити. Она рассказывала мне, как сильно фюрер любит Англию, как восхищается этой страной и как хочет ее посетить, однако опасается, что британское правительство его не пустит.

Прод тяжело опустился на стул рядом со мной. Взял кусок тоста и намазал его маслом. Я гордилась тем, что этим утром не сожгла все тосты, и, судя по выражению мужниного лица, он был доволен.

– Вторжение – это, конечно, плохая новость. – Прод задумчиво жевал. – Гитлер послал стотысячное войско. Франция обеспокоена. Я знаю, что британский кабинет министров назначил на сегодняшнее утро экстренное заседание. Но фюреру плевать на их требование не использовать силу против независимого государства!

Учитывая его вторжение в Рейнскую область в 1936 году… Странно, что он не сделал этого раньше. Германская армия обязательно двинется к другому суверенному государству – это лишь вопрос времени. Сейчас нацистский флаг реет над Австрией. Какова следующая цель?

К вечернему чаю в радионовостях передали, что Германия отклонила требования Британии и Франции и не собирается уходить из Австрии.

– Это означает войну?

Мои пальцы задрожали, чай начал расплескиваться, и я поставила чашку на стол. Съеденный кусочек булочки лежал в желудке свинцовым комом.

– Чемберлен говорит, что мы пока не будем объявлять войну. Он предпочитает санкции, – Прод покачал головой.

Я кивнула. Этот ненавистный мир политики! Но по крайней мере есть шанс, что мы не ввяжемся в войну.

Что бы я только не отдала за то, чтобы вернуться в Олдерли, к пачкам писем, переносивших меня в другую реальность.

И все же я находилась в поисках новой идеи, благодаря которой могла бы превратиться из безвестной романистки в знаменитую писательницу. Недосягаемая мечта, и мне не хватало энергии на то, чтобы принять этот вызов.

28 мая 1938 года

Дорогой Ивлин!

Некоторые вещи слишком душераздирающи, чтобы их можно было запечатлеть на бумаге…

У меня задержка. Месячные и прежде запаздывали, но на этот раз все иначе. Я слегка сжимала свои груди, которые налились тяжестью и болью. Во мне развивается новая жизнь? Я наконец-то беременна?

Может быть, помогло последнее выскабливание, которое доктор сделал несколько месяцев назад. О… Неужели нам с Продом даровано дитя? Это все изменило бы.

Сидя за туалетным столиком и готовясь к литературному вечеру в книжном магазине «Хейвуд Хилл», я посматривала в зеркале на свой живот и воображала, как он увеличивается.

Я – мать?

Прод – отец…

Если это правда, то, надеюсь, у нас будет девочка, потому что два Прода в одном доме – слишком много. Я чуть не расхохоталась при этой мысли и, взяв помаду алого оттенка, принялась красить все еще растянутые улыбкой губы.

Мои приятные размышления прервал телефонный звонок. Я вышла из своей спальни и поспешила вниз по лестнице.

– Тебе нужно приехать в Ратленд-Гейт, – тон Па на другом конце провода был очень серьезным. – Ты нужна маме.

В голове лихорадочно крутились вопросы. Что случилось? Юнити? Ма захворала?

– Что произошло?

Па издал долгий мучительный вздох.

– Джулия.

Последовала продолжительная пауза. Я представила, как он щиплет себя за переносицу, подыскивая слова.

В конце концов он произнес осипшим голосом:

– Она умерла.

Чуть не свалившись со стула, я ухватилась за край туалетного столика. Антикварная лампа из бронзы и хрусталя покачнулась и упала, но мне было все равно. Малышка Джессики умерла? Наверное, я не расслышала.

И Джессика, и Джулия несколько последних недель болели корью – в Ист-Энде разразилась сильная эпидемия. Однако Джессика уже шла на поправку… И я думала, что Джулия тоже. О, Джулия! Слезы потекли по моему лицу, я судорожно всхлипнула. Сбылись все мои самые большие страхи и дурные предчувствия, которые возникли при виде их печальной, холодной и грязной квартиры. Все опасения нашей семьи по поводу нищеты, окружавшей мою сестру и племянницу… Это я виновата. Если бы я наведалась к ней раньше…

В начале эпидемии Джессика обратилась в клинику с просьбой сделать Джулии прививку, но ей отказали – просто велели кормить малышку грудью, и это сформирует иммунитет. Но ведь сама Джессика никогда не болела корью! Как она могла надеяться, что передаст дочери иммунитет?

Ма и Па негодовали и предлагали прислать помощь, но Эсмонд отказался. Все эта его проклятая гордыня… Джулия была бы жива и здорова, если бы ее перевезли в детскую в Ратленд-Гейт и поручили заботам няни Блор.

Эсмонду удалось нанять сиделок (слишком поздно) для ухода за женой и малышкой, но этого оказалось недостаточно. Это вина Эсмонда. Не моя. И никого из моей семьи. Виноват лишь он один. Если бы только он прислушался к моим предостережениям тогда, в доке! Если бы внял доводам рассудка!

Я судорожно выдохнула. Прелестная малышка Джулия, которую я держала на руках всего несколько месяцев назад, такая теплая, хрупкая. Перед мысленным взором возникла ужасная картина: моя дорогая племянница лежит мертвая в своей колыбели.

Па откашлялся. Я забыла, что все еще держу в руке телефонную трубку.

– Я скоро буду, – мой голос дрогнул.

Повесив трубку, я рухнула в кресло у туалетного столика и заплакала. Узоры ковра расплывались перед глазами. Я позвонила Джессике, но никто не ответил. Поднявшись, я схватила жакет и бросилась к двери.

Я прошла пешком две мили до Ратленд-Гейт, надеясь, что свежий воздух осушит мои слезы и прочистит мозг.

Дом стоял мрачный. Портьеры задернуты. Никакой музыки. Так было и год назад, когда сбежала Джессика. Какое несчастье свалилось на нашу семью в тот день, когда она связалась с Эсмондом Ромилли!

Ма крепко меня обняла. Ее пробирала дрожь.

– Я хотела сразу же поехать в Ист-Энд, но, когда твой отец говорил с Эсмондом по телефону, тот отказал нам.

Па тихонько выругался:

– Проклятый дурак!

– Он знает, что мы виним его, – объяснила Ма. – Как только началась эпидемия, мы просили их пожить в Ратленд-Гейт. Я предлагала услуги няни Блор. – Она опустилась на кушетку, вытирая слезы носовым платком. – Все мы боялись этого. И вот оно случилось. Я подозреваю, Эсмонд никогда не простит нам того, что мы оказались правы.

– Мать Эсмонда тоже предлагала ему приют, – проворчал Па. – Думаешь, этот идиот и ее станет обвинять?

– Вряд ли он когда-нибудь признает, что его упрямство стоило жизни его дочери.

Это просто непостижимо! На улицах полуразрушенного Ист-Энда бушевала эпидемия, а Эсмонд отказывался от любой помощи!

Па с убитым видом обмяк в кресле. Вероятно, он корил себя за то, что упустил Джессику, а теперь и Джулию. Морщины на его лице углубились. Он заметно постарел с тех пор, как Джессика сбежала! А теперь еще и это.

Как ни старалась я сдерживаться, мой гнев усилился. И направлен он был на Джессику. Какая же она эгоистка! Она всегда стремилась мстить нашим родителям за то, что считала несправедливостью, хотя росла в прекрасных условиях, имея множество привилегий! С того самого момента, как она начала ходить, Джессика пыталась сбежать. Старалась превзойти своих сестер во всем, включая таблоиды. Что же могла поделать семья?

Забившись в угол, в свое любимое кресло для чтения, Дебора всхлипывала, закрыв лицо руками. Ма рыдала в носовой платок, а Па расхаживал с сердитым видом. Я больше ни минуты не могла выдержать в этой комнате.

– Распоряжусь насчет чая, – решительно объявила я, радуясь предлогу сбежать вниз, на кухню.

Но дойдя лишь до лестничной площадки, я разрыдалась, прижав руку к животу. Ледяной панцирь, который я удерживала на себе, треснул. Печаль по моей сестре неожиданно смешалась с острым страхом за собственного ребенка. Я сползла с площадки на ступеньку и плакала до тех пор, пока не ощутила пустоту в душе.

Август 1938 года

Дорогой Ивлин!

Я приняла приглашение посетить Уэст-Уиком. Надеюсь, ты приедешь с визитом, пока я там буду. Твое общество взбодрит меня больше, чем все летние солнечные дни.

Джессика с Эсмондом на два месяца уехали на Корсику, чтобы оправиться от потери ребенка, а я со своим эмбрионом отправилась в Уэст-Уиком-парк – загородную резиденцию моей доброй подруги Хелен.

Прод отбыл с другом – мужчиной – на каникулы во Францию. Предполагалось, что я поеду с ним, но в своем нынешнем непростом состоянии я предпочла остаться дома. Вероятно, к лучшему. У меня не хватало терпения выносить его выходки, а у него – мои.

Беременность – не для слабых духом. Тот, кто думает, что это легко, либо лжет себе, либо не относится к разряду обычных людей.

Удушающая лондонская жара, без малейшего ветерка с Темзы, усугубляла ситуацию. От летней городской вони меня постоянно мутило. Знакомые приятные запахи – например, лука, который готовила Сигрид, – вызывали ту же реакцию. Ребенок требовал еды, которую я не любила до беременности, а как только она оказывалась внутри меня, тут же отправлял ее обратно – маленькая вредина.

Я стала раздражительной. Малейший пустяк – и я уже готова швырнуть все, что подвернется под руку, в того, кто вызвал мой гнев. Чаще всего последним оказывался Прод, и я запускала в него книгой, которую читала в тот момент.

Настроение менялось так же часто, как содержимое моего желудка. Я начинала танцевать с Продом, будто в мире не было пары счастливее нас, – но вдруг он говорил что-то не то… Господи, да Прод всегда говорил что-то не то.

Конечно, это не совсем так. Бедный Прод! Вероятно, он понятия не имел, до чего утомителен. Когда я указала ему на его занудство, он, вместо того чтобы прислушаться, назвал меня жестокой и озлобленной. Моя беременность стала для нас тяжелым испытанием – и я не слишком горда, чтобы признать это. Неудивительно, что он сбежал во Францию.

В дверь моей временной спальни тихо постучали, и в проеме показалась голова Ма. Я собрала письма леди Олдерли, которые теперь всюду брала с собой, убедив кузена, что необходимо издать и второй том переписки. Ма одобряла это – в надежде, что я забуду об идее стать женской версией Ивлина Во. Она не могла смотреть на то, как меня буквально разрывает на части из-за необходимости отказаться от литературных устремлений.

– Я планирую поездку в Германию, – сказала Ма, все еще наполовину оставаясь в коридоре. – С тобой будет все в порядке?

Юнити слегла с пневмонией, и ее лечил любимый доктор Гитлера в немецкой больнице. Па дежурил подле нее, и Ма отправлялась туда, чтобы сменить его. Сама мысль о том, что мои родители находятся в такой близости к нацистам, да еще и обязаны Гитлеру, вызывала тошноту.

– Со мной все будет хорошо. Обязательно пожелай ей от меня скорейшего выздоровления.

Это прозвучало так, словно Юнити уже при смерти. Потеряв Джулию и чуть не потеряв Джессику, Ма и Па боялись потерять еще кого-то.

– Утром мы отправляемся в коттедж.

Ма имела в виду дом в Свайнбруке, который они с Па купили, когда из-за крупных расходов пришлось оставить большое поместье – то, где мы провели детство.

– Я буду готова.

Я подошла к туалетному столику и, взяв богато декорированную щетку, подаренную Продом, провела по коротко остриженным темным локонам.

– Ты уверена, что сможешь позаботиться о себе? – спросила Ма.

– Дебо теперь уже взрослая девушка. Все будет в порядке.

С минуту Ма пристально смотрела на меня, поджав губы и склонив голову набок.

– А ты не помнишь себя в ее возрасте?

– Ты пытаешься указать мне на то, что мне тридцать четыре?

Ма усмехнулась.

– Не напоминай мне! Это всего лишь отражение моего возраста. Приятно сознавать, что в моем доме все еще есть маленькая девочка.

У меня в животе что-то затрепетало. Малыш? Или это нервы?

– У нас с Дебо все будет прекрасно. Твой младший отпрыск идеально дополнит старшего.

Мама даже не улыбнулась.

– Хорошенько заботься о себе, Нэн. Ты должна отдыхать, как сказал доктор, иначе можешь потерять ребенка.

– Обожаю отдыхать, – ответила я. Ложь: я невероятно непоседливая.

– Хорошо, что за тобой будет присматривать сиделка.

Я отвернулась – якобы подкрасить губы, но в действительности пытаясь скрыть раздражение. Все так носились со мной, что я чувствовала себя неполноценной. Как будто я хрупкая фарфоровая кукла, способная треснуть от любого прикосновения.

– Ладно, если так тебе легче уехать, Ма, – сказала я, слегка ее поддев.

Она покачала головой и повернулась, но затем резко обернулась.

– Да, чуть не забыла. Хелен просила тебя зайти к ней в гостиную. Прощальное свидание перед нашим отъездом.

– Ты присоединишься к нам?

– Я присоединюсь за ужином.

Я поднялась и полюбовалась отражением в зеркале: стильный наряд, пояс туго затянут над округлившимся животом. Беременность – не оправдание для того, чтобы забыть о моде.

Ма окинула меня взглядом.

– Тебе стоило бы ослабить этот пояс – ты задушишь бедняжку.

– Эмбрион в полном порядке.

– Не называй его так, – одернула меня Ма.

Я пожала плечами:

– Но ведь это действительно эмбрион.

Ма нахмурила брови; в ее изучающем взгляде читалось осуждение, так хорошо мне знакомое.

– Надеюсь, у тебя родится сын, который будет в тебе души не чаять – как мой Том. А не дочь, которая… Ну, неважно, – резко оборвала она свой пассивно-агрессивный выпад.

– Если бы я хоть на минуту подумала, что это мальчик, то сразу села бы на велосипед и проехалась до Лондона.

Ма задохнулась, услышав мою угрозу вызвать выкидыш. Я тут же раскаялась. Все-таки это была неправда. Я слишком давно хотела ребенка, и его пол не имел значения.

– Нэнси, – произнесла Ма приглушенным голосом.

– Я не в себе, – сказала я. – Ужасное состояние. Мне все время дурно. Не знаю, как тебе удалось столько раз быть беременной и не сойти с ума. Мне хватило бы одного раза.

Во взоре Ма появилась материнская забота, от этого ее черты смягчились.

– О, Нэн, в молодости тебя мало что беспокоит, а тело гибкое и создано для материнства. Но, разумеется, в твоем возрасте любая боль и недомогание переносятся тяжелее и продолжительнее.

Повернувшись, Ма вышла, а я осталась в ошеломлении. Нет никаких сомнений в том, от кого я унаследовала свое осиное жало. О, Ма, как же ты умеешь меня ранить!

Прибыв на следующий день в коттедж родителей, я устроилась там вполне уютно, решив заботиться о себе в соответствии с предписаниями. Валялась, сколько могла, избегая прогулок.

Однако даже в обществе Дебо через две недели мне стало невыносимо скучно, и мы вернулись в Лондон, в Ратленд-Гейт, – к городским развлечениям.

Па приехал из Германии в начале сентября и, освободив меня от роли няньки при Деборе, отослал на Бломфилд-роуд. Прибыв домой, я обнаружила в гостиной Питера, развалившегося в кресле со стаканом виски в руке.

Он вскочил, окидывая взглядом мою изменившуюся фигуру. Мы не виделись несколько месяцев. Я остро ощущала все эти перемены, испытывая дискомфорт от округлостей и выпуклостей. Да еще мешки под глазами от недостатка сна! Я выбрала удобное просторное платье, цвет которого скрадывал болезненную бледность лица. И хорошо, потому что Прод придирчиво изучил каждый дюйм моего тела. Ему не нравились полные женщины. Однако как джентльмен он должен помнить: как бы я ни выглядела, это он сделал меня такой.

Мне следовало бы обнять мужа, но я оробела и смутилась. Я затаила дыхание: то, что он скажет сейчас, либо воскресит, либо убьет меня.

– Я теперь толстая, дорогой, – сказала я и поджала губы, надеясь разрядить ситуацию шуткой.

– Вовсе нет. – Питер шагнул ко мне и обнял; в его дыхании я уловила запах виски. – Ты выглядишь потрясающе. – Его руки переместились с моей талии на живот, и я вся сжалась, ожидая, что он добавит что-то ужасное.

Но он промолчал. Наклонившись, Питер поцеловал меня, потом довел до дивана и усадил, заботливо придвинув пуфик под ноги.

– Мне было велено обращаться с тобой, словно ты стеклянная.

Я со стоном откинулась на спинку дивана.

– Слава богу, я сейчас не работаю, – продолжил он, – так что смогу о тебе позаботиться.

Я замерла, шокированная; мой желудок резко сжался. Неужели он не понимает, какое противоречие заключается в этих словах? Как он позаботится обо мне и нашем ребенке, не имея дохода? Последние два года у него на удивление было все хорошо с работой, и я привыкла к стабильности. Мы оба привыкли.

– Питер, – произнесла я с предостерегающей ноткой в голосе.

– О, Нэн, – он театрально вздохнул. – Только не нападай на меня.

Ощетинившись, я снова выпрямилась.

– Успокойся. Подумай о малыше. – Он сел рядом со мной и неловко погладил мои волосы. Но мне хотелось схватить его руку, оторвать и выбросить в окно. – Через две недели у меня собеседование на Би-би-си. Обещаю, я получу место.

Мои мышцы слегка расслабились, но потом я вспомнила, что обычно его обещания ничего не значили.

– Почему нужно так долго ждать?

– Руководитель, с которым я должен встретиться, сейчас в отпуске. Так что моя единственная работа на следующие две недели – быть твоим заботливым мужем.

Это может быть и неплохо. Мы так давно не виделись! И сейчас у нас появился шанс возобновить отношения, пока он не поступил на новую службу.

В течение следующих двух дней Питер действительно баловал меня. Он будил меня, подавая завтрак в постель, а потом на руках относил вниз, в гостиную. Приносил мне мои книги, бумаги и ручки. Когда Долли, Лотти и Милли нуждались в прогулке, он либо вел меня под ручку, либо выходил с собачками один. Он слушал меня, изображая внимание, когда я рассказывала о семье Олдерли и о том, насколько умными были эти леди.

Наша экономка, к счастью, содержала дом в идеальном порядке, справляясь со множеством вещей, которые Питер повсюду разбрасывал. Когда я почувствовала себя лучше и предписанный строгий режим отдыха доктор позволил смягчить, я уволила нанятую Ма сиделку.

Питер рассказывал забавные истории и так смешил меня, что даже опасался, как бы это мне не навредило. Мы говорили о политике – в том числе о том, что Гитлер предложил Юнити квартиру и она подумывала принять ее. Не станет ли таким образом моя сестрица любовницей этого дьявола?

Джессика и ее презренный муж вернулись в Лондон и поселились возле Мраморной арки [49]. Они покинули дом, в котором умерла их дочь, и я не винила их. Эсмонд продолжал диктовать условия для моих свиданий с сестрой – вся наша семья впала у него в немилость. Особенно теперь, когда по Лондону ходили слухи, будто Ма поехала в Германию не для того, чтобы ухаживать за Юнити, а ради участия в Parteitag [50] Гитлера.

Безмятежность моей первой недели дома разрушил обычный телефонный звонок. Он принес новость о том, что брат Прода вмешался в его трудоустройство на Би-би-си. Очевидно, Фрэнсис посоветовал им не нанимать Прода, поскольку тот ненадежен. Бессердечный ублюдок! Нет, он не лгал: мой муж действительно ненадежен. Но братец, сам сидевший на куче денег, лишил его возможности зарабатывать.

– Как он мог так поступить со мной? – орал Прод, топая ногами.

Я не находила слов. Вражда между сестрами и братьями знакома мне не понаслышке. Но в моей семье дело никогда не доходило до того, чтобы разрушить человеку жизнь, лишить его заработка. Фрэнсису было плевать на то, что его поступок угрожал благополучию еще не родившегося ребенка. Как и его матери, леди Реннелл, даже не потрудившейся прислать поздравления.

Я подыскивала слова утешения, но тщетно: удар оказался слишком сильным. Впервые за несколько месяцев я вновь ощутила тошноту. Решительным шагом пройдя к своему письменному столу, я схватила лист бумаги и в ярости написала имя Фрэнсис. Затем с торжествующим видом и безумной усмешкой помахала им перед Продом.

– Что ты делаешь? – недоверчиво поинтересовался муж.

– То, что всегда делает мой отец, – я с заговорщицким видом приподняла брови. – Мы засунем твоего братца в ящик стола и будем молиться об отмщении.

– О, что за вздор! – отмахнулся Прод и направился к поставцу, чтобы налить себе выпить.

Я пожала плечами:

– Возможно. А может, и нет. Па всегда так делает.

Открыв ящик, я сунула туда лист и плотно прикрыла. Надеюсь, Фрэнсис получит по заслугам. Или, по крайней мере, Прод найдет работу. Не знаю, что мы будем делать, если этого не случится.

Середина сентября 1938 года

Дорогой

Я проснулась от пронзительной боли.

Сев на кровати, пощупала свой живот, в котором обитал будущий Родд.

От следующего приступа боли я задохнулась, и на этот раз Прод тоже подскочил в постели.

– Что такое? Что случилось?

Он протер глаза, удивленно посмотрел на меня, затем подбежал к окну – вероятно, полагая, что нам грозит какое-то стихийное бедствие. В общем, так оно и было – правда, не то, чего он ожидал.

Что-то теплое, горячее, липкое сочилось у меня между ног. Я боялась откинуть одеяло и посмотреть. Еще одна волна боли заставила меня зажать рукой рот. Прод наконец понял, что дело не в каком-то бедствии, а во мне.

– Нэн, – в его голосе звучала паника. Бросившись ко мне, он пощупал мой лоб. – В чем дело?

Я перегнулась через край кровати, давясь от позывов к рвоте. Прод откинул одеяло, и его глаза расширились от ужаса. Мне не было необходимости смотреть. Я и так знала, что за кошмарная жидкость пропитывает матрас. Наш ребенок…

Я открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука. Голос застрял где-то в глубине моего горла.

Прод с гортанным стоном отшатнулся.

– Вызови… – у меня кружилась голова, все расплывалось перед глазами. – Вызови доктора.

Я откинулась на подушки. Сердце неистово колотилось, а тело извергало нашего ребенка. Я рыдала, пока сознание не покинуло меня. Очнулась я оттого, что Прод тряс меня.

– Доктор уже в пути. Не засыпай. Он сказал, что тебе нельзя спать.

Нет! Мне хотелось погрузиться в темноту. Уйти из мира такой же мокрой и липкой, как мой малыш. Для чего мне жить? Неудачный брак; карьера, которая дышит на ладан; неминуемая нищета… А теперь и самое страшное: ребенок, о котором я так страстно мечтала, вырван из моего чрева.

Я горько засмеялась. Мои глаза закрылись, но я еще успела увидеть шокированный взгляд Прода.

– Почему ты смеешься?

Я поведала ему, что жизнь, эта печальная жизнь, – всего лишь дурацкая шутка. Я с криком пришла в мир и не собираюсь покидать его, не посмеявшись вдоволь. Я не сдамся, не продемонстрировав напоследок свое упрямство.

– Нэнси, – Прод снова встряхнул меня, и мои глаза открылись. – Не спи. Ты каталась на велосипеде? Прыгала? Бегала?

Я прищурилась и снова горько рассмеялась.

– Ты действительно думаешь, что я могла делать это? Нет, я тут ни при чем. Это знак от Бога: он не хочет доверять нам ребенка. Ты не способен его обеспечить. Нам не суждено иметь крепкую семью. Мы не созданы для… счастья. Это слово чуть не соскользнуло с кончика моего языка, но я не могла настолько открыться. Это означало бы отдать слишком много, а я уже и так почти всю себя раздала по частям.

Прод всегда делал все, что ему заблагорассудится и когда ему заблагорассудится, а я вечно оставалась одна.

– Ты ведь не это имеешь в виду… Ты… – он сглотнул. – Тебе нехорошо.

– Я имею в виду каждое проклятое слово, – прошипела я.

Прод отпрянул.

– Я подожду доктора внизу, – пробормотал он.

Я была слишком слаба, чтобы что-то ответить. Боясь шевельнуться, я лежала в луже крови, которая все сочилась и сочилась.

Может быть, еще не все кончено? Вдруг доктор сумеет спасти нашего малыша? Я знала, что это ложь, но у меня оставалось лишь это слабое утешение. Ноябрь 1938 года

С самого рождения Диана имела всё. И как человек, который никогда ни в чем не нуждался, она с легкостью отказывалась от того, чего страстно желали другие, и даже выставляла это напоказ.

У нее был богатый красивый муж, который любил ее, – она развелась с ним.

В ее утробе рос ребенок – она сделала аборт.

А теперь у нее снова появились и муж, и ребенок, правда и то и другое до определенного часа хранилось в тайне.

Мне казалось, прошло достаточно времени, чтобы я перестала ощущать боль от своей утраты, тоску по всему тому, что имеет Диана. И все же здесь, в ее спальне в английском загородном доме, где она жила с Людоедом, я стояла среди остальных Митфордов, притворяющихся ошеломленными, глядела на спящего у нее на руках младенца и чувствовала, что сердце мое ноет, а внутренности болят так же, как в тот день, когда мой ребенок истек кровью. Откинувшаяся на шелковые подушки, в белоснежном пеньюаре, Диана выглядела прелестной и невинной. На щеках – идеальный румянец, губы едва тронуты розовым. Золотистые волосы уложены безупречными волнами, словно перед нашим визитом ее посетил парикмахер. Не исключено, что так оно и было.

Не всех Диана посвятила в свой секрет, однако некоторые из нас догадывались. Но мы не знали, что она вышла замуж за этого гнусного типа, который сейчас стоял рядом, с видом собственника положив лапу на ее плечо. Уже несколько дней газеты кричали о том, что два года назад Диана тайно вышла за Освальда Мосли в Германии. Я содрогнулась при мысли, что их свидетелем был Гитлер. Гитлер. Она словно отхлестала нас всех по щекам.

Диана предала свою страну. Однако никто не говорил об этом вслух. Даже Па, который с трудом подавлял свой гнев. Интересно, визит к ней не превращает ли в предателей и нас?

Глядя на морщинистое личико сына Дианы, очень похожего на отца, я не испытывала ни малейшего желания взять его на руки.

Юнити, вернувшаяся из Германии ради этого счастливого события, торжествовала и кривила губы в удовлетворенной улыбке. Еще один фашист для их общего дела.

Ма казалась довольной. Дебора захлебывалась от восторга над малышом и восхищалась тем, как превосходно выглядит Диана, родившая всего два дня назад.

Том стоял с благодушным видом: то ли он знал все раньше, то ли ему все равно.

Джессика на воссоединении семьи отсутствовала – она уже давно, образно говоря, покинула корабль. Я понимала, что ей было бы сейчас столь же невыносимо, сколь и мне. Правда, я никогда не держала на руках своего ребенка, не кормила и не укачивала, напевая те песни, которые когда-то пела нам няня Блор.

Ходили слухи, что Джессика и Эсмонд собираются сбежать от нас как можно дальше – в Америку. Но разве можно верить слухам?

Прод отказался прийти, отдалившись и от меня, и от нашей общей утраты.

Сейчас, среди улыбок и веселой суматохи, я жалела, что не последовала его примеру. Я с трудом дышала. Все эмоции, которые я сдерживала месяцами, готовы были вырваться наружу, прилюдно истекая кровью.

Но я заставила себя остаться и продолжила фальшиво улыбаться. Когда я повернулась, чтобы уходить, Диана окликнула меня.

Другие члены семьи вместе с Людоедом вышли из комнаты, оставив меня наедине с сестрой и ее третьим сыном.

– У меня не было случая сказать тебе, как я сожалею о твоем досадном инциденте, – произнесла Диана. – Я действительно очень сильно расстроилась.

Я поджала губы, стараясь удержаться от резкого ответа. Назвать потерю малыша досадным инцидентом!

– Я знаю, как сильно вы с Питером хотели ребенка, – она с улыбкой взглянула на собственное дитя.

Но это было гораздо больше, нежели просто улыбка. Улыбку я приняла бы легче, чем этот уверенный, полный самодовольства взгляд. Будто она победитель, завоевавший весь мир! Впрочем, так и есть, не правда ли? Трое сыновей и один потерянный – по ее собственному выбору – ребенок.

Мне же выбора не предоставили.

Все, к чему стремилась Диана, теперь принадлежало ей. Освальд Мосли, которого она преследовала так же упорно, как моя собачка Дотти – белок на Бломфилд-роуд, навеки стал ее собственностью.

– Почему ты держала все в секрете – свой брак, своего малыша? – спросила я.

Диана резко взглянула на меня:

– Это было секретом только для тех, кто не знал.

Я разозлилась – она подчеркнула, что я и есть одна из тех, кто оставался в неведении. Нам с Джессикой приходилось довольствоваться слухами.

– Я не хотела тебя огорчить, – ровно проговорила Диана, будто это самая очевидная вещь на свете.

– А как насчет Джессики?

– Джессика беспокоится только о себе. С какой стати я должна беспокоиться о ней? – холодно осведомилась Диана, вздернув подбородок; ее голубые глаза сверкнули льдом. – Жестокие вещи происходят со всеми нами, Нэн. Меня нельзя винить за то, что Бог решил забрать ребенка не у меня, а у тебя и у Джессики. Я тоже приносила жертвы.

Бессердечная, высокомерная, самодовольная. Приплетать сюда Бога! Как будто Бог особенно оберегает фашистов! В моих глазах вспыхнула ярость.

– Какие жертвы ты приносила? О, погоди, я знаю. Ты пожертвовала совестью, честностью, верностью стране и семье. Ты отказалась от своей души ради фашизма.

Диана издала горький смешок, разбудив ребенка, который потянулся, сморщил личико, словно хотел заплакать, но потом передумал.

– Ты завидуешь, Нэнси. И всегда завидовала, – сказала Диана спокойным голосом, словно обменивалась любезностями на светском рауте. – Завидуешь моей внешности, моему уму. Тому, что у меня хватило мужества покончить с браком, в котором я была несчастна. Тому, что я родила детей. Тому, что рядом со мной есть мужчина, который делает меня счастливой. Почему ты не можешь порадоваться за меня?

Жестокими и эгоистичными словами Диана резала меня, словно ножом. Она хотела сделать мне больно. В этот миг я поняла: моя сестра никогда не изменится. Она не заслуживала больше ни минуты моего времени, ни мгновения моей боли!

Не в силах попрощаться, я отвернулась от нее, от своей боли, от себя самой – и сбежала.