Экспертные заключения по делам А.В. Никифорова, Н.Ю. Авдюшенкова, М.А. Деева, И.М. Муртазина, Новороссийского комитета по правам человека, А.Б. Кутузова, а также выставкам «Осторожно, религия» и «Запретное искусство», книгам издательства «Ультра. Культура», фильму «Больше Бена» и другие обнажили весь масштаб возможного абсурда: в одном случае к современной России объявляется применимым понятие «фашистское государство», в другом – «самодержавие и престолонаследие», в третьем криминальным объявляется сам факт «формирования идеи необходимости преобразований», в четвертом – экстремистом, призывающим к насилию против групп граждан оказывается А.П. Чехов, в пятом – агентом ЦРУ становится Максим Горький, а в шестом сообщается, в частности, о том, что посещение выставки приводит к смене сексуальной ориентации человека. При этом данные экспертные заключения были единственными, принятыми судами.

Примеров того, как любые протесты против действий властей объявляются «разжиганием социальной розни» и квалифицируются как «экстремизм», в российской политической жизни последних лет становится все больше, – справедливо отмечает питерский политолог Борис Вишневский[173]. В 2009 году по инициативе ФСБ было начато уголовное разбирательство по факту издания брошюры «Мемориала» «Положение граждан бывшего СССР на территории Краснодарского края». В марте 2010 года эксперты Минюста представили заключение о том, что в текстах брошюры «имеются высказывания, направленные на возбуждение ненависти по признаку социальной группы», поскольку в ней «дана негативная оценка и брошюра направлена на формирование негативного образа сотрудников администрации Краснодарского края, прокуратуры, милиции, работников ЗАГСа и судов».

В 2010 году в Рязани против журналистов газеты «Вечерняя Рязань», написавших критическую статью о работе МВД, было возбуждено уголовное дело за «разжигание розни по отношению к сотрудникам милиции». В Костроме Романа Замураева судят за то, что он предложил принять проект закона «О суде народа над президентом и депутатами Федерального собрания». Его обвиняют в разжигании социальной розни в отношении социальной группы «президент и депутаты». И так далее, и так далее…

Что можно сделать в этой связи?

Во-первых, необходимо выработать механизмы внятного и прозрачного отбора экспертов, при обязательном соблюдении их профессионального уровня. Обсуждать, что есть «социальные группы», не могут кандидаты медицинских наук или авторы текстов о том, что «праславянские “сидны” через медитацию могли легко попасть в энергоинформационное “поле” Абсолюта» – т. е., обсуждать они, разумеется, могут всё, что угодно, но к научной экспертизе это уже отношения не имеет никакого. Профессиональные социологи не знают таких очерченных социальных групп как «управленцы, бизнесмены, «хозяева жизни», “капиталисты”» или «другие»; соответственно, эти понятия не могут фигурировать в обвинительных заключениях и приговорах судов по печально знаменитой 282-й статье. Сказанное не означает, что должен быть сформирован государственный реестр экспертов, ибо в таком случае возможности властей отсеивать «политически неблагонадежных» (оппозиционно настроенных) получили бы институциональное оформление. Такое опасение базируется на сомнительном опыте экспертного совета по проведению государственной религиоведческой экспертизы при Министерстве юстиции Российской Федерации, созданного в 2009 году. Задачи этого Совета были сформулированы следующим образом: «Определение религиозного характера организации на основании учредительных документов, сведений об основах ее вероучения и соответствующей ему практики, проверка и оценка достоверности сведений, содержащихся представленных религиозной организацией документах, относительно основ ее вероучения, проверка соответствия заявленных при государственной регистрации форм и методов деятельности религиозной организации формам и методам ее фактической деятельности»[174]. При этом в состав совета вошли, в основном, «православные сектоведы» – профессиональные борцы со свободой совести, среди 24 членов совета имеются представители лишь трех религиозных конфессий, лишь один профессиональный религиовед и ни одного представителя атеистических организаций. Это – не тот путь, которым можно придти к свободному обществу в стране, где религия отделена от государства, и не эту модель стоит брать на вооружение. С другой стороны, поскольку государство контролирует всю сферу судопроизводства, именно им должны быть установлены некие минимальные критерии компетентности, позволяющие тому или иному лицу претендовать на то, чтобы выступать в качестве эксперта в уголовном процессе, частью которого является анализ текстов сквозь призму методологий, принятых в общественных науках. Подобно тому как в судебной экспертизе вскрытие трупов поручают патологоанатомам, а не журналистам, кандидаты медицинских наук не могут выступать как эксперты по социолингвистическому анализу текстов.

Во-вторых, коль скоро принцип состязательности сторон признан основополагающим в организации уголовного процесса, он должен быть распространен и на экспертные заключения. Вариативность подходов и методов, принятых в общественных науках, практически неизбежно позволяет разным специалистам придти к неодинаковым (а порой и полярным) выводам при анализе одних и тех же текстов. Учитывая, что речь идет не об отвлеченных или теоретических спорах, а о судебных процессах, в которых выносятся необратимые решения, сопряженные, в том числе, и с лишением свободы, особенно важно, чтобы суд имел возможность выслушать разные точки зрения. Необходимо, чтобы экспертные заключения могла представлять не только сторона обвинения, но и защита (сегодня такое право ей не гарантировано), и чтобы суд в любом случае не выносил решение на основании одного-единственного мнения специалиста.

В-третьих, крайне проблематичным является положение, при котором, в отличие от судебных решений, заключения профессиональных экспертиз негде обжаловать, в принципе не установлен порядок, позволяющий это сделать. Необходимо сформулировать критерии и процедуры, которые бы позволяли обжаловать экспертные заключения. При этом критически важно обеспечить независимость экспертов от органов следствия и суда.

В-четвертых, адекватные этические и профессиональные коды должны быть выработаны самими научными работниками, чтобы лица пишущие и/или подписывающие экспертные заключения, подобные процитированным в настоящей работе, знали, что рискуют в результате этого столкнуться с остракизмом и презрением со стороны коллег. Ученые-естественники довольно активно борются с лженаукой, но до сегодняшнего дня ни одно из процитированных выше абсурдных экспертных заключений не стало предметом обсуждения ни в ученых советах профильных академических институтов, ни в профессиональных ассоциациях социологов, историков, психологов, лингвистов и других специалистов, которые, например, могли бы по своей инициативе разъяснить районному суду Новороссийска разницу между Аланом Даллесом и Анатолием Ивановым. К сожалению, до настоящего времени ученые-обществоведы демонстрируют потрясающее равнодушие как к тому, что под знаменем «науки» невинные люди отдаются под суд и против них выносятся обвинительные приговоры, так и к тому, что происходит профанация и дискредитация научного знания как такового.

В-пятых, отсутствие в законе четко прописанного определения понятий «социальная рознь» и «разжигание социальной розни» дает правоохранительным органам возможность обвинить любого человека по 282-й статье Уголовного кодекса («Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства»). Эксперт Комитета за гражданские права Рэм Латыпов напомнил, что в 2003 году, когда эта норма вводилась в закон, «предполагалось, что она будет защищать таких лиц, как бомжи, представители сексуальных меньшинств и другие малые группы, при этом общественность не могла представить, что власть объявит социальной группой саму себя»[175]. «Вы считаете, что татарстанская власть – это социальная группа?» – спросил президента Татарстана М.Ш. Шаймиева на суде И.М. Муртазин, – и получил ответ: «Конечно, есть такая социальная группа»[176]. Необходимо вернуться к адекватному пониманию понятия «социальная группа», во-первых, и понятия «социальная группа, нуждающаяся в защите со стороны закона», во-вторых. Власть не может и не должна использовать свою монополию на использование аппарата насилия для затыкания ртов всем своим критикам, а нормы, сформулированные для защиты слабейших, не должны превращаться в механизм защиты властью самой себя.

Применительно к делам, касающимся роли конфессиональных структур и их ценностей в публичном пространстве, нужно напомнить, что, согласно статье 14 Конституции, «Российская Федерация – светское государство. Никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной», а «Религиозные объединения отделены от государства и равны перед законом». Давление религиозных иерархов, главным образом, Русской православной церкви, нарастало на протяжении всего постсоветского периода, но главной причиной этого были не столько экспансионистские поползновения священнослужителей, сколько изменения в позиции формально светского высшего руководства страны. «Я все больше и больше убеждаюсь, что сейчас, когда у нас нет ни трудовых коллективов, ни партячеек по типу КПСС, ни наставников и воспитателей, ничего не может, кроме религии, донести до человека общечеловеческие ценности», – сказал В.В. Путин в августе 2002 года[177]. Патриарх Кирилл принял этот вызов, выразив готовность встроить Церковь в вертикаль государственной власти: «Свобода и права – это большое достижение человеческой цивилизации, – сказал он, отметив: – необходимо подготавливать граждан пользоваться этими правами с учетом нравственных норм. Такой подготовкой должно заниматься государство в тесном сотрудничестве с общественными институтами нравственного воспитания, включая школу и, конечно, религиозные общины страны. Последнее означает, что государство должно озаботиться разработкой законодательных актов, регулирующих доступ религиозных организаций в общественные структуры образования, социального служения, здравоохранения, армии»[178]. Именно в этом направлении и развивались последующие события: Церковь активно стремится внедрить в программу школ обязательное преподавание основ православной культуры, в армии вводится институт полковых священников, при этом атеистические и антиклерикальные акции, инициируемые, например, движением «Свободные радикалы», прежде проводившиеся более или менее свободно, в последние два года запрещаются органами власти[179]. Описанные выше ограничения творческой свободы были первой, но отнюдь не последней ласточкой процесса клерикализации различных сфер общественной жизни России.

Как известно, почти нет стран, применительно к которым правомерно говорить о полном отделении религии от государства: та или иная форма взаимоотношений и взаимозависимости существует везде[180], даже в странах, подобных Франции или Турции, где большие усилия прикладывались в направлении тотальной секуляризации государственного механизма. Институциональное размежевание между ними (policy separation secularization) совсем не всегда свидетельствует об изменении политической культуры, самосознания гражданского общества, его фундаментальных ценностей (political culture secularization)[181]: переписать законы намного проще, чем изменить массовое сознание.

Вместе с тем представляется, что Россия прошла за последние двадцать лет достаточно сложный путь. В 1990-е годы Россия перешла от периода фактического подавления религии к «приватизации» этой сферы (privatization of religion), позволившей каждому человеку реализовать принцип свободы совести и исповедовать любую религию[182]. Применительно к этому периоду справедлив вывод Сергея Филатова, опубликованный во введении к книге «Двадцать лет религиозной свободы в России»: «В 1990-е годы в жизнь России вернулись практически все религиозные движения, которые развивались перед революцией и в первые годы после нее. Как будто и не было 75 лет советской власти, при которых большинство конфессий и религий были либо полностью уничтожены, либо сведены к ничтожным и малочисленным подконтрольным власти разрешенным экзотическим феноменам»[183].

Затем, однако, ситуация, на наш взгляд, кардинально изменилась, и в первом десятилетии XXI века страна двигалась в сторону иной – симбиотической модели цезаропапизма (иногда именуемой в западной литературе эрастианизм, Erastianism, по имени немецкого теолога XVI века Томаса Эрастуса[184]), при которой государство сотрудничает с религией, признавая статус конфессиональных институций и их руководителей в обмен на поддержку со стороны религиозного истеблишмента. Как справедливо отмечала доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Центра цивилизационных и региональных исследований РАН Лариса Андреева, режим цезаропапизма окончательно установился в России в XVII веке, после чего начался процесс секуляризации православной мифологии власти[185]. Этот же процесс имеет место и в наши дни: формируется государственно-церковный церемониал, «официальное православие все более приобретает черты государственной идеологии, обслуживающей интересы власти»[186]. В такой ситуации права верующих соблюдаются в значительно большей мере, чем права атеистов, а свобода вероисповедания, предоставленная православным, а также представителям других конфессий, практически не предусматривает «свободы от вероисповедания». Приведенный выше анализ изменяющегося отношения властей к вмешательству церкви в сферы, касающиеся художественной жизни, свидетельствует об этом более чем отчетливо. Решение проблемы видится в возвращении к духу и букве статьи 14 Конституции Российской Федерации, которую никто не отменял, но которая де-факто не соблюдается. В стране формируется режим чекисто-папизма, при котором штыки силовых структур, обеспечивающих интересы властей, опираются на идейную поддержку руководства РПЦ.

Что же касается собственно «противодействия экстремизму», то и здесь должна быть переформулирована сама идеологическая парадигма восприятия и анализа этой проблемы. Андрей Кутузов совершенно верно отметил в своем последнем слове в суде, что «“Антиэкстремистские” подразделения правоохранительных органов и само юридическое понятие “экстремизм” порождены совершенно ошибочным представлением о природе процессов в обществе»:

Сейчас практически по всему миру происходит масштабное сворачивание социальных гарантий, ликвидация так называемого «государства всеобщего благосостояния», которое обеспечивало хотя бы относительную социальную стабильность всю вторую половину XX века. И Россия здесь «впереди планеты всей», особенно последние десять лет. Все мы знаем и видим, что в нашей стране последовательно уничтожаются доступное здравоохранение, общественный транспорт, образование. Это объясняют необходимостью «оптимизировать расходы», как бы «затянуть пояса и всем вместе пережить тяжёлые времена». При этом децильный коэффициент, отражающий разницу в доходах между самыми богатыми и самыми бедными, в России постоянно растёт, и на начало 2010 года эти доходы различались в 17 раз – больше, чем даже в США. То есть, пояса приходится затягивать не всем, а только тем, кто и так в неблагополучном материальном положении.

Нет ничего странного в том, что в такой ситуации в стране появляется социальная напряжённость. Социальные гарантии ликвидируются, растёт безработица, имущественное расслоение неимоверное: было бы удивительно, если бы этой напряжённости не было. Однако, вместо того, чтобы задуматься о причинах социальных волнений, российская бюрократия занимает позицию страуса, прячущего голову в песок, и попросту объявляет (явно или между строк) любую критику и любую борьбу за свои права – «экстремизмом», пользуясь лингвистической и юридической расплывчатостью этого понятия. «Экстремистские» статьи в УК и ФЗ-114 «О противодействии экстремистской деятельности», на мой взгляд, намеренно оставляют определение «экстремистской деятельности» чрезмерно широким, чтобы под него попадало любое «инакомыслие». Чем мощнее идёт наступление государства и крупных корпораций на общество, чем больше у людей отнимают прав – тем сильнее «борьба с экстремизмом». В этой связи показательно, что Департамент по противодействию экстремизму при МВД России был создан именно в «кризисном» 2008 году, когда мировая экономика трещала по швам, а вместе с ней – и российская. Причины снова экономические – чем хуже людям жить, тем более вероятны волнения и недовольство существующей властью. А чтобы подавлять недовольство, нужна политическая полиция. Такой полицией и стал так называемый «центр Э».

Таким образом, «антиэкстремистские» подразделения правоохранительных органов и само юридическое понятие «экстремизм» порождены совершенно ошибочным представлением о природе процессов в обществе. По логике российской бюрократии, недовольство властью и социальное напряжение – это продукт деятельности отдельных «экстремистов», маргиналов и диверсантов. Достаточно их изловить и нейтрализовать при помощи разнообразных «специальных» отделов МВД и ФСБ, и тут же настанет мир и благодать, а население страны мгновенно примирится и с имущественным расслоением и с тем, что государство сняло с себя все возможные обязательства по отношению к собственному народу.

Между тем, вся история человечества показывает, что социальное напряжение порождают не мифические «экстремисты», а объективное историческое развитие общества. В случае с Россией конца XX – начала XXI веков основной причиной социального напряжения являются действия самой власти, о которых я уже говорил. Чтобы уничтожить это напряжение, власти нужно либо кардинально поменять свою политику, либо фактически начать войну с населением страны. Пока, к сожалению, мы видим, что доминирует второй вариант. Это подтверждается и всё увеличивающимся финансированием центров «Э» при сокращении финансирования всей остальной милиции (полиции). Численность внутренних войск уже превысила численность армии, причём вооружают их, в том числе, водомётами для разгона демонстраций.

В этих условиях понятие «экстремизма» фактически используется в узких кастовых интересах властвующей «элиты», защищает её от любой критики… Что-то не нравится – предатель. Критикуешь – экстремист. Любые неурядицы в обществе объявляются «происками врагов», внешних или внутренних. Это, конечно, гораздо удобнее и проще, чем искать подлинные причины проблем и решать их. Вот только слишком уж напоминает худшие страницы истории Советского Союза, повторяющиеся как фарс. Неудивительно, что многие эксперты считают «экстремистские» статьи УК просто «переизданием» статей 70, 190.1, 142 и 227 Уголовного кодекса РСФСР, предусматривавших уголовную ответственность за «антисоветскую агитацию и пропаганду»[187].

Представляются в высшей степени верными слова, сказанные главой тогда еще существовавшего издательства «Ультра. Культура» покойным Ильей Кормильцевым в радиоинтервью в сентябре 2006 года: «Думаю, что просто у нас сейчас такие три статьи – это возбуждение межконфессиональной и межнациональной розни, нелегальное распространение и производство порнографии и пропаганда наркотиков – эти три статьи выполняют функционально ту же самую функцию юридическо-административную, которую в классическую эпоху поздней советской власти выполняли статьи о валютной спекуляции, тунеядстве, еще входил в этот круг гомосексуализм. Вот это такие статьи, которые, как бы они непосредственно не орудием реакции служат на какое-то конкретное правонарушение, они служат, как некий инструмент шельмования и политического влияния. И, как правило, применяются совершенно не исходя из предмета дела, а исходя из необходимости кому-то испортить жизнь»[188]. За прошедшие с тех пор четыре года функциональная роль статьи о возбуждении розни изменилось; теперь это, скорее, аналог печально известной статьи 190 УК РСФСР о «распространении заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Нормальным подобное положение вещей счесть нельзя.

Возвращаясь к модели Э. Шилза, упомянутой в начале настоящей книги, нельзя не признать, что, разгромив издательство «Ультра. Культура», власти во многом добились своего: границы существующего в сфере литературы и искусства дискурса были ограничены приемлемыми для них перифериями, маргинальные же группы, развивающие принципиально альтернативные картины мира, лишились возможности на репрезентацию своих нарративов, спасаясь исключительно «эмиграцией в Интернет». Ликвидировав «Ультра. Культуру», власти, опираясь на частично вынужденный, а частично более чем добровольный конформизм как интеллектуалов, так и бизнесменов, задействованных в издательском и смежных бизнесах, смогли продемонстрировать свою монополию на определение «допустимого» и «недопустимого» в сфере литературно-художественных проектов, имеющих общественно-политическую «повестку дня». Контркультурный дискурс был де-факто объявлен неприемлемым в принципе, при этом власти продемонстрировали широкую готовность использовать в подавлении этого дискурса самую разную риторику – от антинаркотической, прикрывающейся борьбой за здоровье нации, до антипорнографической, поднимающей на щит парадигму сохранения традиционалистских нравственных ориентиров общества.

Представляется, что мало что наносит обществу и его способности к модернизации больший урон, чем делегитимизация альтернативных культурных дискурсов, ибо только в них и могут быть озвучены и обсуждены принципиально новые векторы общественного и культурного развития страны и мира, рассмотрены принципиально иные модели, среди которых – как знать? – могут оказаться и те, которые позволят совершить значимый скачок вперед в осознании пройденного пути и в определении наиболее перспективных направлений движения в настоящем и будущем. Хочется, поэтому, надеяться, что дело, начатое издательством «Ультра. Культура» будет продолжено, а палитра общественно-культурных парадигм будет становиться всё более и более плюралистичной.

Важно помнить, что статья 29 Конституции РФ четко и недвусмысленно гласит: «Каждый имеет право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом». Свобода распространять информацию и идеи, свобода выражения мнения, в том числе и свобода критиковать правительство (в соответствии со ст. 10 Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод и в соответствии с установившейся прецедентной практикой Европейского Суда по правам человека) составляет одну из существенных основ демократического общества. Необходимо стремиться к тому, чтобы и власть, и гражданское общество понимали, что полифоническое разнообразие общественной полемики – благо, а не проклятье, с которым нужно бороться. Могут и должны пресекаться лишь четкие и недвусмысленные призывы к насилию, имеющие неиллюзорный шанс быть реализованными. Оппозиционные мысли и взгляды, в том числе и выражаемые публично (а уж тем более в частных Интернет-дневниках), способствуют поиску оптимальных векторов, дополняя и расширяя гамму возможных путей общественного развития. Расширительные толкования, согласно которым ненависть и вражда могут возбуждаться к социальным группам «хозяева жизни», «другие» и им подобным, выхолащивают суть и смысл борьбы с ксенофобией и экстремизмом, ставя на одну доску воинствующих нацистов и профсоюзных активистов, правозащитников и оппозиционных политиков. Выдавливая всевозможные оппозиционные мнения из области легитимного дискурса в область криминализованного экстремизма, отказываясь от принципа свободы дискуссии, власть не оставляет своим критикам иного пути, кроме пути силового противостояния.

Ничто, пожалуй, не противоречит интересам как власти, так и гражданского общества больше, чем это. «Борьба с экстремизмом» не должна превращать в «экстремистов» половину мыслящего населения страны, а интеллектуалы и научные работники должны понимать, какая ответственность лежит в этой связи на их плечах.