В ваши дни специальность интенданта необходима и почетна. Она является частью сложного комплекса управления вооруженными силами.

А прежде со словом «интендант» очень часто ассоциировалось представление о квалифицированном ворюге казенного добра. Некоторые историки считают, что такая интендантская стихия набрала силу за время последней войны с Турцией. Кое-кто возражает и склонен относить расцвет казнокрадства к эпохе Крымской кампании, очевидно исходя из свидетельств, заполняющих письма знаменитого хирурга Н. И. Пирогова. Но если не углубляться в историю царской администрации, то можно считать, что нахальные снабженцы особенно распоясались при столкновении России с Японией в 1904—1905 гг.

Керенщина — резкие колебания обстановки и неустойчивость режима — органически создавала благоприятную обстановку для самых бессовестных спекуляций и махинаций. Если оглянуться, то за рубежом этот процесс продолжается по сей день, в связи с кардинальными изменениями в области развития военной техники и захватническими устремлениями США. Причем в каждом капиталистическом государстве процесс ограбления народа производится на свой манер, в зависимости от структуры военно-промышленного комплекса и от аппетита корпораций, определяющих внешнюю и внутреннюю политику через конгресс, или парламент, или бундестаг.

В старом флоте одним из традиционных методов узаконенного грабежа являлось так называемое «дефектование кораблей», подлежащих капитальному ремонту, «сдаче порту на хранение» или для продажи на слом в связи с ветхостью. Все это позволяло почти безнаказанно грабить казенное имущество, доводя хищение до гомерических масштабов.

Выручала прежде всего круговая порука. Затем участие в махинациях самого портового начальства. К примеру, заведующий кронштадтскими портовыми складами, почтительно согнувшись, доверительно докладывает начальству:

— На склад № 4 поступили бронзовые бра, демонтированные с бывшей дворцовой яхты «Державна». Осмелюсь заметить, что такие бра очень подошли бы для парадной лестницы квартиры вашего превосходительства...

В последующем злополучные бра, оцененные буквально в копеечную сумму, шли на соответствующую квартиру для «использования по прямому назначению». Но, конечно, не все и не всегда. Какая-то доля их (в зависимости от разности в чинах) могла оказаться в гостиной супруги заведующего складом, которая, конечно, не рисковала украшать свою темную прихожую роскошными бра хотя бы потому, что знала свое место в системе портовой иерархии, а кроме того, боялась опасной зависти конкуренток. Аналогичная судьба готовилась дефектуемому чайному сервизу, «кухонной принадлежности», разным занавескам и прочим «штучным предметам», исключаемым из списков яхты.

Менялась номенклатура, менялся масштаб операций, но почти неизменными оставались формы и методы «дефектования», разве что в среде интендантов появлялся какой-либо педантичный оригинал или чиновник, не лишенный чувства юмора.

Дело дефектования было настолько доходным, что в Кронштадте (частично и в других главных портах) появилась особая группа паразитирующих элементов, занимавшаяся «подрядами» по ликвидации ненужного флоту имущества. Эти подрядчики (сугубо штатские дельцы) тоже имели свою иерархию и специализацию. Кто занимался куплей-продажей «шкрапа», то есть железного лома, а кто не брезгал и обрывками старых канатов.

Благополучие портовых казнокрадов определялось еще и тонко продуманной и годами устоявшейся системой отчетности. Все было сделано так, чтобы разграбление государственного имущества производилось в строгом соответствии с занимаемыми должностями и оформлялось «согласно установленных правил». Последние, незыблемые, как заповеди, зиждились на гранитной основе: любая, самая незначительная вещь, уплывающая с корабля или со склада, должна быть соответственно «оформлена».

Как правило, большинство серьезных «художеств» портовиков было довольно широко известно, но только в общем виде. Что касается конкретных операций и исполнителей, то большинство из них конспирировалось настолько надежно, что оставалось лишь абстрактными темами для анекдотических рассказов во время вечерних бдений за картами или за рюмочкой, да и то в самых интимных кругах.

Вспоминая прошлое портовой службы флотов, нельзя не напомнить об одной замечательной, можно сказать, сакраментальной формуле, которая, если верить преданию, существовала с времен Петра Великого. Только никто не может удостоверить, из английских или голландских установлений перешла она в обиход российского флота. Речь идет об официальной формуле, которая вносилась и в вахтенные журналы и в специальные акты, когда не было иной возможности объяснить необъяснимое или доказать недоказуемое.

«Неизбежная в море случайность!»

Этой фразой в резолюции или в резюме акта закрывалось любое темное дело, дабы избежать ответственности или переложить ее на Нептуна. Вот почему, потеряв якорь или инструмент, разорвав паруса, во всех этих случаях нерасторопных или неумелых действий экипажа, чтобы не нести материальную ответственность за ущерб, нанесенный казне, командир мог предать их забвению, приказав сделать запись в вахтенном журнале, которая после лаконичного описания события заканчивалась трафаретной концовкой: «...что произошло из-за неизбежной в море случайности».

На долю высшего начальства оставалось утвердить эту запись по возвращении корабля в порт, после чего она приобретала юридическую силу.

Как-то в 1945 году, расположившись у госпитальной койки генерал-полковника Москаленко Митрофана Ивановича, бывшего всю последнюю войну начальником тыла Краснознаменного Балтийского флота, мы прослушали несколько анекдотических казусов, свидетелем которых ему приходилось быть в далекие времена. Когда он еще не закончил морской академии и не стал тем боевым балтийцем, которому обязаны многим не только флот и фронт, но и жители блокированного Ленинграда. Последний могиканин флотского тыла только что был вытащен из-под обломков горящего самолета, разбившегося на взлете, при спешной попытке доставить важный груз в одни из южнобалтийских портов, недавно принадлежавший фашистам.

Рассказанная им история коротка, но по-своему характерная и оригинальная для демонстрации давно отжившей портовой системы хозяйствования на флоте.

По окончании русско-японской войны наступил срок для сдачи на слом и продажи некоторой части старых кораблей. Формально их дефектование и ликвидация велись с целью изыскания дополнительных средств, чтобы увеличить ассигнования Государственной думы на строительство современного флота.

Крушение империалистических замыслов дома Романовых наглядно показало многим россиянам неизбежность грядущих перемен, в том числе даже портовикам, и продемонстрировало несостоятельность веры в незыблемость военно-монархической государственности. Первый вывод для интендантской касты вылился в неписаный лозунг: хватай побольше и побыстрее, так как неизвестно еще, сколько времени продержатся старые порядки.

В числе других ликвидируемых судов в 1905 году оказалась уже упоминавшаяся яхта «Державна» постройки 1871 года, которая после капитального переоборудования в 1898 году была перечислена в канонерскую лодку, а затем — в учебное судно «Двина».

Суммарный документ дефектования бывшей канлодки представлял собой несколько пухлых папок, поскольку отбор, оценка и определение количества и качества дефектов, как всегда, велись раздельно по специальностям: корпусной, машинной, артиллерийской, минной... и многим другим. Однако в итоге все частные ведомости подкомиссий объединялись комиссией, как всегда, генеральным актом или ведомостью, являвшейся своеобразным резюме, определявшим службу корабля и всех его слагающих, вплоть до роскошного пианино, на котором неизвестно кто и когда играл в последний раз.

Итоговый документ утверждался обычно председателем комиссии, а в особо важных случаях — командиром главного порта или даже товарищем морского министра. Как на грех, когда вся канцелярская работа была закончена, неожиданно оказалось, что председатель комиссии заменен новым адмиралом, только что прибывшим с Черного моря, и характера и повадок которого никто не знал.

Наибольшее опасение членов комиссии вызывали некоторые наиболее экзотично выглядевшие разделы акта. Они касались предметов, числившихся в инвентарных записях несколько лет, но еще до осмотра (и ощупывания) их таинственно и бесследно исчезнувших.

Так, например, на «Двине» трагическая судьба постигла за какие-нибудь два месяца до завершения работы с дефектными ведомостями почти все изделия из шерстяных тканей, в связи с чем пришлось сделать следующую запись:

к) Списать за негодностью, в качестве ветоши, все портьеры и гардины... как истраченные (поврежденные) тропической молью.

Однообразие формы документа, идентичность формулировок отдельных параграфов или статей иногда озарялись, как молнией, светлой мыслью кого-либо из членов подкомиссий. Так, подлежал списанию один из самых ценных предметов, присмотренный для себя командиром порта:

л) В Индийском океане набежавшей волной из салона адмирала смыло большой персидский ковер (6х8 аршин), числившийся по описи...

(Основание: Выписка из вахтенного журнала о шторме в Индийском океане... такого-то числа, месяца, года.)

Бедный учебный корабль! Ему явно не везло в походах. После таких передряг даже странно, как он вообще добрался до родных берегов.

Но излишние сомнения, казалось, должны были отпадать, поскольку перечень дефектов был не только мотивирован ссылками на штурманские документы, но и заверен по положению:

«...что подписью и приложением печати удостоверяем:

Зам. председателя дефектной комиссии

Капитан I ранга...

Заместители...

Секретарь...

Дата. Кронштадтский военный порт».

Так и напрашивалось слово «аминь», произносимое со слезами умиления на глазах, чтобы закончить печальную повесть о злоключениях некогда известного океанского ходока. Но вот последний аккорд...

Немая сцена в кабинете председателя. Он перелистывает ведомости с каменным выражением лица, а вокруг стола члены комиссии, затаив дыхание, ждут решения не столько остатков от «Двины», сколько своей собственной служебной карьеры.

Вздох облегчения деликатно проносится в апартаментах начальства, когда, обмакнув перо в красную чернильницу, неожиданно на чистых полях дефектной ведомости, против пункта «л», повествующего о печальной участи персидского ковра, наискось, жирно, адмиральской рукой выводится:

«И пианино — тоже» (подпись).

Так прозвучал последний аккорд пианино из черного дерева, купленного в Сингапуре или Гонконге за большую сумму. И этот аккорд ясно говорил подчиненным, что с новым начальством можно будет жить.

———