— Почему у тебя такой удивленный голос?

— Я имею в виду… это рисунок надгробий. Я подумала, что это будет скучно. Но мне нравится, как ты запечатлел тени и моросящий дождь. Очень… угрюмо. Вроде как ты.

— Я не угрюмый.

Она фыркнула.

— Думаю, ты самый угрюмый мальчик, которого я когда-либо встречала. И самый странный, безусловно.

Она протянула руку и нежно провела пальцем по крошечным цветочкам, которые он нарисовал перед могилой ее отца.

— Думаю, я должна поблагодарить тебя за незабудки. Меня всегда убивало, что я не могу сама положить туда цветы или хотя бы попросить кого-нибудь сделать это за меня.

— Если это поможет, то именно это заставило садовника обратить внимание на могилы. Он заботится о том, чтобы о них не забыли.

Ее улыбка угасла.

— Это последнее, чего бы хотел мой отец. На самом деле…

Она схватила уголок рисунка Кифа и вырвала его из дневника.

— Эй!

— Извини-ка! Мой отец не хотел бы, чтобы что-то подобное вышло наружу… ого, и он определенно не хотел бы этого, — добавила она, указывая на портрет, который Киф нарисовал ее и ее отца, когда Киф пытался оценить ущерб, нанесенный его дневнику. Она вырвала и этот рисунок, прежде чем Киф успел убрать блокнот подальше от нее.

— Эй, я взял за основу фотографию в некрологе, который он, очевидно, написал, так почему это плохо?

— Возможно, этого не было бы, если бы ты не был тем мальчиком, который исчез, — возразила она. — Но что, если этот дневник попадет в руки твоей мамы?

— Этого никогда не случится.

— Уверена, ты хочешь, чтобы это было правдой. И я надеюсь, что так оно и есть. Но мы оба знаем, что ты не можешь этого гарантировать.

Киф нахмурился, но спорить не стал.

— Как бы то ни было, — сказала она, засовывая оба рисунка в карман своей толстовки, — ты действительно талантлив. Надеюсь, ты это знаешь. И… ты действительно оказал мне огромную услугу. У меня нет ни одной фотографии моего отца. Он сжег их все, когда стирал наши жизни. И газетная статья такая зернистая. Так что… спасибо.

— Не за что, я думаю, — сказал Киф, засовывая дневник обратно в карман пальто.

— Подожди, там есть что-нибудь еще обо мне?

— Просто рисунок Британской библиотеки, но на нем нет ваших имен или чего-то еще. Я пошел туда, чтобы посмотреть, не пробудит ли это какие-нибудь воспоминания, поскольку в некрологе говорилось, что вы погибли именно там.

— Ух ты, — пробормотала она. — Ты действительно винил себя в нашей смерти, не так ли? Почему?

Он пожал плечами.

— Трудно не предполагать худшего, когда восстанавливаешь украденную память и обнаруживаешь, что доставил письмо кому-то, кто вскоре умер.

Элеонора прикусила губу.

— Это было всего лишь письмо, Киф.

— Легко говорить, когда не знаешь, что было внутри, — сказал Киф, откидывая мокрые волосы с глаз. Моросящий дождь превратился в мелкий дождичек. — Жаль, что я не открыл тот конверт.

— Расскажи мне об этом. Но в этом-то и проблема игры «Что, если». Все, что она делает, — это заставляет тебя чувствовать вину за то, что ты не в силах изменить. Лучше придерживаться фактов… так что давай повторим их, хорошо? Ты был всего лишь маленьким мальчиком, доставлявшим письмо. И… я тебя не виню. Так что забудь об этом. Больше никаких рисунков. Больше никаких посещений могил. Уничтожь все остальные заметки или зарисовки, которые ты сделал обо мне, и двигайся дальше. Я серьезно, Киф. Нам обоим нужно прекратить это. Сейчас. Я собираюсь снять эту камеру на кладбище, потому что понимаю, как мне повезло, что никто не воспользовался ею, чтобы найти меня. И мне нужно, чтобы ты мне кое-что пообещал. — Она подождала, пока он посмотрит на нее, прежде чем продолжить: — Ты никому не можешь сказать, что видел меня. Никогда. Элеонора Оливия Райт мертва. Мне нужно, чтобы ты придерживался этой версии. Если кто-нибудь узнает…

— Но это было из-за твоего отца, а не из-за тебя. Если только ты не знала, чем он увлекался…

— Я не знала.

— Ты уверена? — Его эмоции продолжали затмевать ее, но он все еще чувствовал следы страха. — Ты можешь сказать мне.

— Я не знала, — настаивала она. — Но ты думаешь, это имеет значение для твоей мамы? Ты же сказал, что она суперзлодейка, верно?

— На самом деле, даже хуже.

Элеонора кивнула.

— Как думаешь, что бы она сделала, если бы узнала, что я все еще жива?

— Не знаю.

Но он не хотел этого выяснять.

— Я так и думала. Поэтому мы должны быть предельно откровенны: ты никогда меня не видел. Я никогда не видела тебя. Если кто-нибудь спросит, я похоронена в той могиле, куда ты положил эти красивые цветы.

— Хорошо, но что, если мне нужно будет тебя найти?

— Ты не найдешь.

— Похоже, что я мог бы. Моя мама пыталась завербовать твоего отца не просто так. Возможно, ты единственный человек, который может помочь мне разобраться, что это было.

— Нет, я не могу. Я знаю, ты думаешь, что я накапливаю всю эту информацию. Но я тоже была всего лишь ребенком, Киф. И я действительно хорошо разбиралась в теориях заговора моего отца.

— И все же ты установила камеру на своей могиле.

— Эй, а ты попробуй оказаться в могиле, и посмотрим, не будет ли тебе немного любопытно, кто тебя навещает!

— Уверен, что был бы рад, но, перестань, Элеонора, мы оба знаем, что ты что-то скрываешь.

— Если это так, ты действительно думаешь, что сможешь убедить меня поделиться этим после того, как я скрывала это все эти годы?

Киф вздохнул.

И она тоже.

— Послушай, — сказала она наконец, — у меня такое чувство, что ты привык работать в команде. Но я не такая. Я работаю одна. Так было всегда. И так будет. И поверь мне, так лучше. Если ты все еще беспокоишься, что упустил какой-то важный секрет… сосредоточься на том, чтобы остановить свою маму. Это все решит.

— Легче сказать, чем сделать.

— Ну что ж… я верю в тебя.

Эти слова вполне могли быть поддразниванием.

Но он понял, что она имела в виду именно это.

— Итак… мы договорились? — спросила она. — Ты будешь хранить мои секреты, а я — твои?

— Наверное, — сказал он, хотя и понятия не имел, как он собирается скрывать от всех что-то настолько важное.

Но ему придется.

Если он расскажет хотя бы одному человеку, это распространится.

Секреты всегда имеют значение.

— Спасибо, — сказала она, одарив меня грустной улыбкой, которая не показала ямочек на щеках. — Уверена, это означает, что мы прощаемся. А не «скоро увидимся». Не «до новой встречи». Это прощание. Точка. Окончательная. Понял?

Когда он кивнул, она протянула ему следопыт.

— Хорошо, — сказала она, неловко махнув рукой, и повернулась, чтобы уйти.

Но через несколько шагов повернулась обратно.

— Ладно, я должна спросить. Кто ты? И, пожалуйста, не говори «инопланетянин».

Киф рассмеялся.

— Ты уверена, что хочешь знать? Правда не будет звучать более правдоподобно.

Она задумалась над этим.

— Ты прав, — сказала она, на этот раз по-настоящему улыбаясь — ямочки на щеках и все такое. — Я не хочу знать.

Глава 37

— Итак, ты выглядишь… промокшим насквозь, — сказал Альвар, когда Киф попытался — и безуспешно — прокрасться обратно в номер незамеченным. — Это потому, что ты все это время стоял под дождем и печально смотрел на пару могил? Или потому, что после этого ты отправился угрюмо гулять под дождем?

— И то, и другое понемногу, — сказал ему Киф, поскольку это было в некотором роде правдой.

Ему придется привыкнуть к полуправде и расплывчатым ответам, если он хочет добиться успеха.

Не то чтобы он никогда раньше ничего не скрывал, но это определенно не было обычной ложью.

Это был огромный секрет, который изменил правила игры.

Даже больше, чем тот факт, что Альвар все еще жив.

И ему придется вечно скрывать этот секрет.

От всех.

Даже от Фостер.

Мысль о том, сколько лжи ему придется ей рассказать, заставила его почувствовать себя так, словно он проглотил целую корзину личинок.

Но это был единственный способ защитить Элеонору.

Честно говоря, это был единственный способ защитить всех.

Что бы ни обнаружил Итан Бенедикт Райт II, оно было настолько ужасающим и опасным, что он пожертвовал всем, включая свою жизнь, чтобы скрыть это. На самом деле, Киф гадал, не убрал ли он статус «доктора» из своих некрологов — и со своего надгробия — в качестве последнего, отчаянного способа сказать: «Пожалуйста, забудьте, кем я был на самом деле, и не спрашивайте, над чем я работал!»

Киф не сомневался, что его мама пойдет на все, чтобы заполучить это исследование.

Кто знает? Возможно, именно поэтому она так старалась заставить Кифа винить себя в смерти Итана и Элеоноры.

Возможно, она надеялась, что он обнаружит что-то полезное в своем стремлении к искуплению.

Если таков был ее план… он сработал.

Очевидно, Элеонора что-то знала.

Так что, если его мама узнает, что девушка жива, она устроит новый террор, пока не выследит Элеонору и не выяснит, что та скрывает.

Кто знает, сколько людей пострадает в процессе?

Киф не мог этого допустить.

Ему просто нужна была надежная стратегия сохранения тайны, иначе он никогда не сможет уследить за таким количеством лжи. Его история должна была звучать гладко и последовательно… и ему нужно было начать рассказывать ее сейчас, чтобы он мог отточить каждую деталь. Иначе его очень умные, очень наблюдательные друзья когда-нибудь докопаются до истины.

И он надеялся, что, если посидит на своей счастливой скамейке в парке рядом со своим маленьким приятелем лисенком, его снова посетит вдохновение.

Но легкий дождик превратился в проливной дождь, и его дождевик ничем не мог помочь.

— Хочешь о чем-нибудь поговорить? — спросил Альвар, напомнив Кифу, что он все еще стоит в гостиной, и с него капает на пол.

— Может быть, позже, — сказал ему Киф. — Прямо сейчас мне нужно принять душ.

— В самом деле? Такое впечатление, что ты уже принял один.

— Ха-ха, но это напомнило мне: куда мы ни отправимся в следующий раз, давай пойдем куда-нибудь в солнечное место, но не в Австралию.

Альвар ухмыльнулся.

— Все еще не простил им падающих мишек, да?

— Больше похоже на гигантского паука. Клянусь, я до сих пор чувствую, как эта тварь ползет по мне.

Он вздрогнул и замахал руками.

Альвар рассмеялся.

— Ладно, пока обойдемся без Австралии. Когда-нибудь я все равно попробую Тим Тэм. А пока, ты хоть немного приблизился к пониманию того, куда мы направляемся? Потому что, если ты все еще сомневаешься, у меня есть гораздо больше информации о международных сортах блинов, которая, возможно, поможет тебе сузить выбор. Я также подумал, что, возможно, нам стоит потратить день или два на посещение нескольких разных мест, прежде чем мы остановимся на одном. Попробовать блюда. Посмотреть отели. Насладиться музыкой и искусством. Не то чтобы мы очень торопились, верно?

— Я не знаю, — пробормотал Киф.

Чем скорее он уберется из Лондона, тем легче будет притвориться, что Элеоноры где-то там нет. Он сомневался, что сможет увидеть кого-нибудь с рыжими волосами, не подумав: «О НЕТ, ЭТО ОНА!»

— Серьезно, Киф. Ты в порядке? — спросил Альвар, давая понять, что ему нужно научиться вести себя как обычно.

Он попытался придумать какое-нибудь оправдание своему нынешнему настроению, но потом понял, что ему не нужно придумывать большую и запутанную историю для прикрытия.

Ему просто нужно было снова стать тем парнем, который зашел в тот переулок, проведя некоторое время, разглядывая могилы, за которые он чувствовал ответственность, вместо того, чтобы быть парнем, который ушел после того, как на него набросилась мертвая девушка.

— Это было тяжело, — сказал он Альвару. — Но… я рад, что пошел.

— В чем-то разобрался? — спросил Альвар.

— Думаю, посмотрим.

Он направился в ванную и нырнул под душ… и, стоя под струями теплого пара, понял, что ему действительно нужна перезагрузка.

Способ перекалибровать свою жизнь на ту, что была до Элеоноры.

Физически.

Мысленно.

Эмоционально.

И это не должно было быть слишком сложно, поскольку он мог справиться с каждой областью индивидуально.

На самом деле, он начал с физического осмотра, как только вытерся и переоделся в свою любимую голубую фланелевую пижаму. Ему просто нужно было убедиться, что Элеонора не оставила ему синяков, и проверить свою одежду на наличие странных пятен от катания по грязному переулку.

Но потом вспомнил, что ему также нужно привести в порядок свой дневник, так как кто-нибудь мог заметить пропажу страниц, хотя следы от вырванных листов были довольно чистыми.

Спустя полчаса утомительной обрезки он был очень горд тем, каким нетронутым выглядел переплет.

Но ему также нужно было заменить рисунок с могилами.

Он знал, что Элеонора не хотела, чтобы кто-нибудь его увидел, но когда-нибудь ему придется рассказать Фостер, что он был на том кладбище, и она хотела бы, чтобы у него был набросок воспоминаний.

Поэтому он достал цветные карандаши и принялся за работу — нарисовал надгробия меньшего размера, чем в первый раз, и показал более захламленное кладбище. Надеясь, что так будет труднее узнать могилы, если кто-нибудь когда-нибудь туда зайдет. И он ограничился большей частью деталей, упомянув о незабудках, которые принес с собой.

Он также начал работать над ментальной составляющей своей перезагрузки, когда делал наброски, представляя, как показывает рисунок Фостер и пытается придумать, что бы сказать.

Он скажет ей, что принес цветы, чтобы положить их к надгробиям, и, вероятно, обсудит, насколько странной была эта традиция.

Может быть, он также расскажет ей о садовнике, чтобы дать понять, что он был первым человеком, посетившим эти могилы. Тогда они все еще могли бы говорить о том, какой стратегической стратегией руководствовалась его мама, когда выбирала Итана, выбирая человека, по которому никто не будет скучать.