Тем временем некоторые из тех повествовательных приемов, которые постепенно уходили из литературы третьего мира, возникали – а может быть, вновь проявлялись – в творчестве писателей советской Средней Азии. В 1980 году ноябрьский номер «Нового мира» открылся романом Чингиза Айтматова «И дольше века длится день» (позднее в СССР его издавали под другим названием – «Буранный полустанок»). На протяжении следующих пяти лет, до начала перестройки, роман оставался самым обсуждаемым текстом из опубликованных в официальной советской печати – как внутри страны, так и за ее пределами. Одни его читатели справедливо указывали на присутствие в романе соцреалистических топосов (видоизмененных) и его успешную судьбу – Государственную премию СССР, переводы на множество языков, экранизации, – тогда как другие настаивали на том, что автор критикует сталинские репрессии (жертвой которых, как я уже упоминал в первой главе, был и его отец) и негативное воздействие (советской) модернизации на окружающую среду[284]. Для нас, пожалуй, важнее, что многими киргизскими читателями того времени, да и читателями Средней Азии в целом, роман воспринимался как критика Советского Союза с национальной точки зрения[285]. Большинство усматривало эту критику в образе манкурта (человека со стертой памятью) и в теме воспоминаний, сталинских чисток, подавлении культурных традиций. Однако роман критикует советскую власть и средствами другого, в большей степени постколониального механизма – разворачивающегося в нем железнодорожного нарратива. В позднесоветском тексте Айтматова железная дорога больше не ассоциируется с прогрессом и модернизацией, а уж тем более с революцией – теперь она символизирует властные отношения между центром и периферией.

Действие романа происходит большей частью на отдаленном разъезде Боранлы – Буранный, в казахской пустыне, где живет горстка железнодорожников с семьями. За тридцать с лишним лет (с середины 1940‑х по конец 1970‑х годов), которые проводит в Боранлы главный герой, Едигей, там ничего не меняется, так что встает вопрос, принесла ли советская власть какой-то материальный прогресс. В полутора часах езды находится Кумбель, крупная железнодорожная станция, где персонажи покупают продукты и узнают новости, куда возят детей в школу и где в целом взаимодействуют с внешним миром. Еще дальше расположена Алма-Ата, столица советского Казахстана, в которую Едигей наведывается лишь однажды и которая только усиливает ощущение разрыва между его жизнью и средоточием власти, где этой жизнью управляют. Неизбежность, с какой поезд, точно по расписанию, проезжает Боранлы – Буранный, подчеркивается поэтическим рефреном романа («Поезда в этих краях шли с востока на запад и с запада на восток…») и показывает, что персонажи полностью лишены способности действовать. Только однажды, в чрезвычайных обстоятельствах, Едигей осмеливается нарушить действие этих внешних сил неизбежности, рванув стоп-кран. Трудно сказать, можно ли назвать этот поступок революцией в беньяминовском понимании слова, но он, несомненно, утверждает способность Едигея действовать. Железная дорога и поезд служат в романе и главным источником трагических событий, так как именно они привозят из Алма-Аты в Боранлы следователя КГБ Тансыкбаева, который арестовывает Абуталипа, друга Едигея, обвиняемого в том, что он написал антисоветские мемуары. Не в силах выдержать беспощадных допросов Тансыкбаева, происходящих в специальном вагоне КГБ, Абуталип бросается под колеса паровоза и погибает. После смерти Абуталипа проходящие поезда становятся источником ложных надежд для детей Абуталипа, которым Едигей из сострадания не сказал правду и которые живут в надежде, что в один прекрасный день с поезда сойдет их отец[286].

Трудно сказать, в какой мере критическое использование Айтматовым железнодорожного нарратива в романе «И дольше века длится день» восходит к незападным литературам и отражает утрату иллюзий относительно мировой революции. С 1930‑х годов советская литература сопротивлялась иностранному влиянию, тем более незападному. Тем не менее если среди советских писателей и был автор, открытый таким веяниям, то это Айтматов. Будучи регулярным участником мероприятий Ассоциации писателей стран Азии и Африки, заместителем председателя Советского комитета солидарности стран Азии и Африки в 1970‑е годы и последним лауреатом премии «Лотос» (1988), Айтматов хорошо знал африканскую и азиатскую литературу. Критики и литературоведы, как в СССР, так и на Западе, уже выделяли его как советского писателя, в чьем творчестве отчетливее всего проявились тенденции латиноамериканского магического реализма[287].

Происходившая в середине XX века деколонизация в равной мере занимала и других писателей Средней Азии. Мирзо Турсун-заде, председатель правления Союза писателей Таджикской ССР, не только возглавлял Советский комитет солидарности стран Азии и Африки до самой своей смерти в 1961 году, но и посвятил борьбе за независимость в этих регионах три поэтических цикла: «Индийскую балладу» (1948), «Я с Востока свободного» (1950) и «Голос Азии» (1957). Как показала Лиза Юнчи, в его риторике дружбы, адресованной недавно деколонизированным народам, советский Восток предстает как эталон для них[288]. В свою очередь Камиль Яшен, его узбекский коллега, тоже возглавлявший Союз писателей своей республики и уже упомянутый комитет после смерти Турсуна-заде, в путевых заметках, написанных им на материале поездок в Африку и Азию, воспроизводит официальные советские тезисы применительно к деколонизированным странам[289]. Положение посредников в советских культурных контактах с третьим миром наделяло тех, кто его занимал, определенными полномочиями. Как и политические лидеры среднеазиатских республик, которые в постсталинскую эпоху начали требовать от Москвы более существенной поддержки, чтобы их республики действительно выглядели образцовыми моделями развития в глазах африканских и азиатских делегаций, писатели и чиновники от культуры в Средней Азии и на Кавказе пользовались возложенной на них обязанностью поддерживать международные отношения, чтобы убедить Москву вкладывать больше средств в культурные учреждения республик, которые они представляли (и в них самих)[290].

Впрочем, более молодое и смелое поколение русскоговорящих писателей Средней Азии, в частности казахи Ануар Алимжанов и Олжас Сулейменов, начавшие свой путь в литературе, как и Айтматов, уже после смерти Сталина, в своих текстах о колониальном мире, пронизанных духом солидарности, в конечном счете заняло более критическую позицию, намекая на власть Российской империи, а затем и Советского Союза над Средней Азией. Так, Диана Кудайбергенова, анализируя формирование нации в литературе Казахстана XX века, показала, что в беллетризованной биографии Джомо Кениаты «Пылающее копье» (1965), написанной Алимжановым и повествующей о попытках британских колонизаторов представить историю коренных народов Кении как варварскую, лишенную какой бы то ни было культуры, а потому только выигравшую от прихода британской цивилизационной миссии, можно усмотреть отсылку к советской пропаганде, которая трубила о модернизации, пришедшей в Среднюю Азию вместе с советской властью, не упоминая, чего эта модернизация стоила[291]: «Чтобы утвердить моральные основы своего владычества, завоеватели уничтожили самое заветное – искусство и культуру. Африканские города, дворцы и храмы были сожжены, растоптаны и осмеяны»[292]. Усилия Джомо, который, наоборот, стремился «создать историю культуры родного народа» и восстановить «утерянную связь времен»[293], его произведения об удивительной африканской империи, располагавшейся на территории современной Кении, империи, в которую отправлялись арабские, индийские и финикийские паломники и изваяния которой до сих пор изумляют своим совершенством, соотносимы с идеальной ролью, намеченной для себя писателями Средней Азии. И в следующем своем крупном произведении, историческом романе «Стрела Махамбета» (1967), где повествуется об эксплуатации казахского народа Жангир-ханом и русским царем и о борьбе за независимость, которую возглавляет Махамбет, степной поэт XIX века и политический лидер, похожий на Джомо, Алимжанов берет на себя аналогичную задачу[294].

Но наиболее критическим по духу оказался проект исторической реконструкции, предложенный другим казахским писателем, Олжасом Сулейменовым, от прославления плодов советской модернизации в 1960‑е годы перешедшим к полемике с официальной советской версией казахской истории в 1970‑е и 1980‑е годы. Как полагают Диана Кудайбергенова и Наоми Каффи, возрастающий интерес Сулейменова к казахской истории как колониальной отчасти обусловлен его вовлеченностью в Ассоциацию писателей стран Азии и Африки, активным участником которой он был, – в частности, он выступал одним из устроителей Алма-Атинского конгресса в 1973 году[295]. Наряду с самой известной (и вызвавшей много споров) исторической работой «Аз и Я» (1975), где Сулейменов попытался доказать обилие тюркизмов (а значит, и тюркское культурное влияние) в древнейшем памятнике русской литературы, «Слове о полку Игореве», датируемом концом XII века, ему принадлежит ряд поэтических и публицистических высказываний, прославляющих казахскую историю и прямо приравнивающих ее очернение к действиям колонизаторов[296]: «Меня не удовлетворяют общие заявления о невежественном, темном прошлом моего племени. Этими положениями пользуются идеологи колониализма…»[297].

Хотя у Айтматова, Алимжанова и Сулейменова были стычки с советской цензурой, все они на определенном этапе возглавляли Союз писателей своей республики, были депутатами Верховного Совета СССР и председателями либо заместителями председателя Советского комитета солидарности стран Азии и Африки, не говоря уже о десятках важных комитетов, где они председательствовали, Ленинских премиях и других наградах, которые они получали, и миллионных тиражах их книг на разных языках СССР. Пусть даже их национализм порой выходил за рамки дозволенного официальной советской национальной политикой, трудно всерьез назвать этих представителей культурной элиты диссидентами или преследуемыми писателями. Ограничиваясь в своей критике лишь намеками, они, безусловно, не могли похвастаться той воинственностью, которая была свойственна их африканским и азиатским собратьям. И судя по их поведению в период, предшествовавший распаду СССР, они, в отличие от своих коллег из стран Балтии и Кавказа, едва ли стремились к независимости своих республик. Тем не менее никто из этих авторов не был всего лишь орудием монолитного советского режима. Литературные контакты с Африкой и Азией дали всем им возможность не только накопить дополнительный культурный и политический капитал, но и отстаивать некоторые политические убеждения, будь то в области сохранения национальной культуры (что советская власть хоть и допускала, но в крайне ограниченных масштабах) или в противостоянии губительным экологическим последствиям советской модернизации (Олжас Сулейменов, ставший лицом антиядерного движения «Невада – Семипалатинск», принадлежит к заметным активистам этого направления). Таким образом, импульс, который Октябрьская революция и новая советская литература некогда дали антиколониальным движениям и культурам по всему миру, вернулся на родину в форме критики позднесоветских практик на периферии страны.