Конфликт между национализмом и интернационализмом так же стар, как само левое движение. В эссе «Коротко об интернационализме» (Internationalism: A Breviary, 2007) Перри Андерсон помещает освободительные движения третьего мира в контекст издавна присущей левой мысли диалектики национализма и интернационализма[242]. Андерсон начинает с замечания, что если на протяжении большей части XIX века монополия на интернационализм принадлежала рабочему движению (как он называет левых) – и воплотилась, как известно, в Международном товариществе трудящихся при участии Маркса, – то в конце XX века главным проводником транснациональных связей стала капиталистическая глобализация. Чтобы объяснить изменения политической валентности интернационализма, Андерсон сначала рассматривает создание глобальных коммерческих и идеологических институтов после Второй мировой войны, в частности Бреттон-Вудской системы, а затем плана Маршалла и «линии Доджа», направленных на восстановление соответственно Европы и Японии; эта тенденция достигла пика с введением зон свободной торговли и развитием транснациональных корпораций. Тогда как в конце XIX – начале XX века владеющие собственностью классы сохраняли единство со своими нациями, часто ввергая эти нации в конфликты, подобные двум мировым войнам, после 1945 года «существование единственного гегемона [США] привело к поддержанию международного баланса их [капиталистических стран] интересов»[243].

Пока капитал обнаруживал собственную интернациональную природу, рабочее движение все больше ориентировалось на свое национальное государство. В середине XX века «национализм», по словам Андерсона, «стал по преимуществу делом народа, эксплуатируемых и нуждающихся масс»[244]. В отличие от централизованного Коминтерна или Коминформбюро, социал-демократического Социалистического Интернационала, менее крупных троцкистских и менее долговечных анархистских организаций, послевоенный проект третьего мира вобрал в себя чрезвычайно разнородные национально-освободительные движения: кемализм в Турции, сукарноизм в Индонезии, перонизм в Аргентине, гандизм, панафриканизм и негритюд, а также панарабский национализм. Состав этих антиколониальных движений тоже был разным, но по численности первое место занимали крестьяне – социальная группа, жизненный опыт которой был весьма далек от космополитизма. Данная Андерсоном краткая характеристика Движения неприсоединения как набора разношерстных национальных идеологий объясняет, почему в 1970–1980‑е годы этой организации не удалось создать даже видимость единства, о чем подробнее пишет Виджай Прашад во второй и третьей частях своей ключевой работы «Темные нации: народная история третьего мира» (The Darker Nations: A People’s History of the Third World, 2007). Однако это не объясняет ни самого зарождения движения, ни его первоначального успеха в конце 1950‑х и в 1960‑е годы, когда ему удалось выработать единый голос.

Я полагаю, что в этот промежуток именно культура играла ведущую роль в поддержании видимого (если и не вполне подлинного) единства третьего мира. Фигура Эрнесто Че Гевары, революционной иконы 1960‑х, чье личное участие в нескольких локальных освободительных движениях помогло символически объединить их в мировую борьбу, стала одной из эмблем интернационалистического национализма того периода. В этом плане Че Гевара схож с Джузеппе Гарибальди, воплощающего, по мнению Перри Андерсона, симбиоз национальной и интернациональной борьбы в середине XIX века. Если итальянский национальный герой Гарибальди отстаивал дело прогресса во всей Европе и Латинской Америке, то аргентинец Че действовал в Гватемале, на Кубе и в Анголе, а погиб в горах Боливии[245]. Подобно Гарибальди (тоже, кстати, носившему бороду и получавшему тысячи восхищенных писем из разных стран), Че завораживал воображение прогрессивной публики по всему миру[246].