В последнем разделе этой главы я схематически обрисую историю рецепции афро-азиатской литературы советскими читателями в постсталинскую эпоху и поговорю об одном из ограничительных факторов советского интернационализма.
Нельзя сказать, чтобы советские читатели, особенно принадлежавшие к интеллектуальной элите, отвечали взаимностью на интерес Азии и Африки к русской литературе. На первый взгляд такое равнодушие вызывает недоумение. Если судить по содержанию журнала «Иностранная литература», советского окна в современный литературный мир, литература Африки и Азии должна была в значительной мере привлекать внимание советских читателей. В конце концов, около 460 из 2270 рецензий, статей и предисловий (то есть более 20 процентов), опубликованных в журнале с 1955 по 1974 год, были посвящены литературам Африки и Азии[215]. Конечно, если говорить об отдельных странах, то число статей колебалось в диапазоне от восьмидесяти четырех текстов о китайской литературе до одного-единственного о малавийском писателе, но энциклопедическое освещение незападного литературного процесса тем не менее впечатляет.
Проблема заключалась как раз в том, что содержание «Иностранной литературы» неадекватно отражало интересы советских читателей, особенно интеллигенции, составлявшей бо́льшую часть ее аудитории. По словам Александра Яковлевича Ливерганта, нынешнего редактора журнала, в советское время его предшественники печатали афро-азиатскую литературу просто «для поддержания баланса»[216]. Иначе говоря, если редакция собиралась опубликовать рассказ Эрнеста Хемингуэя или другой «смелый» текст, ей приходилось ставить в номер и какой-нибудь «политически прогрессивный» материал, скажем подборку вьетнамской поэзии с воинственной антиамериканской риторикой.
Хотя объяснение Ливерганта весьма приблизительно и, как мы увидим далее, не совсем точно отражает положение дел, это хорошая отправная точка для разговора о рецепции афро-азиатской литературы в СССР. В то время как «Иностранная литература» и «Прогресс» создавали подробнейшую карту литературного мира, интерес советских читателей к незападным литературам не шел ни в какое сравнение с ненасытным любопытством, которое пробуждали тексты из Западной Европы и США. Именно с последними чаще всего были связаны комментарии и пожелания советских читателей, присылаемые в журнал в форме «писем в редакцию», на которые редакторы аккуратно отвечали и которые подшивали к архиву. Этот жанр, ставший предметом блистательного исследования Дениса Козлова, представляет непревзойденный материал для изучения литературной рецепции[217]. Поскольку речь шла все-таки о частной переписке (лишь мизерная доля таких писем появлялась на страницах журнала), в письмах часто содержались критические замечания, немыслимые в публичных высказываниях. Если «читатели „Нового мира“», о которых пишет Козлов, представляют собой группу сторонников реформ и противников сталинизма, сложившуюся в СССР после смерти Сталина, политическую и социальную идентичность «читателей „Иностранной литературы“» определить труднее. Судя по адресам и профессиям, которые они иногда указывали, эта группа весьма неоднородна в географическом и социальном отношении. Однако подписка на «Иностранную литературу» или частая ее покупка говорит о желании быть одним из «первых» читателей зарубежной литературы, о принадлежности или по крайней мере стремлении принадлежать к советской интеллигенции, особенно той, что в большей степени открыта внешнему миру.
Было бы неверно утверждать, что читатели журнала не проявляли к незападным литературам вообще никакого интереса. Разумеется, существовала категория читателей, испытывавшая личный или профессиональный интерес к литературе и обществу Африки, Азии и Латинской Америки. В письмах в редакцию встречаются одобрительные отзывы на такие публикации, особенно в первое десятилетие истории журнала, когда новые государства вызывали широкий интерес. Скажем, в 1962 году читатель Михаил Трофимович с похвалой отозвался о напечатанном в журнале произведении африканской литературы и попросил опубликовать еще что-нибудь. В ответном письме (тоже неопубликованном) главный редактор журнала Александр Чаковский (а скорее, сотрудник «Иностранной литературы», писавший от его имени) объяснил позицию редакции:
Однако Вы, следует из письма, очень примитивно представляете себе развитие худ.<ожественной> лит.<ературы> этих стран. Судя по Вашему письму, Вам кажется, что если в реальной жизни существовал, скажем, такой прогрессивный деятель, как Лумумба… и имели (имеют) место факты героической борьбы народов, то это предполагает и одновременное появление художественных произведений на эти же темы и с этими же фактами. К сожалению, это глубокое заблуждение. В результате многолетнего рабства колонизаторов миллионы людей в этих странах неграмотны, а писатели, учившиеся, как правило, в иностранных учебных заведениях и в силу сложившихся обстоятельств пишущие на языках колонизаторов, далеко не всегда прямо и непосредственно отражают сегодняшние события в жизни своих народов, которые далеко не всегда в состоянии эти книги прочесть. Современная литература народов Африки – это только что рождающаяся литература. Она отражает неравномерности культурного и политического развития африканских народов. Между прочим, если Вы читаете журнал, то не можете не видеть, что «Миссией» далеко не исчерпываются наши публикации писателей Африки. Так, например, мы напечатали повесть прогрессивного писателя из ЮАР Р. Сигала «Токолош», прогрессивного камерунского писателя Ойоно «Старый негр и медаль», дважды напечатаны повести алжирского писателя-коммуниста М. Диба, сейчас печатается роман томящегося в тюрьме (и наверно, уже убитого) Алексиса (писателя Гаити, который всегда считал себя африканцем по связям и традициям) «Деревья-музыканты». <…> Мы уже не говорим о стихах, а также материалах об Африке, печатавшихся в отделах публицистики и критики. Наконец, наш пятый, майский, номер будет целиком посвящен Африке[218].
Наряду с проявлениями интереса к африканской литературе, как в письме Михаила Трофимовича, практически с первых лет существования «Иностранной литературы» находились читатели, выражавшие по отношению к незападной литературе откровенное безразличие, если не враждебность. В одном из таких писем, написанном в 1956 году, В. Радугин из Харькова поучает редакторов:
«Лиззи» [пьеса 1948 года, более известная как «Почтительная потаскушка»] Сартра в сотый раз повторяет избитый сюжет о негре и белой женщине. Мы сочувствуем неграм и возмущаемся американскими расистами, но нельзя же писать об этом до бесчувствия. <…> В Индии кроме бедных крестьян есть еще и жизнь, и о ней надо писать. Нас не надо агитировать за то, чтобы мы сочувствовали бедным индусам, мы за них и против угнетателей, но мы хотим знать больше о жизни индийской интеллигенции. <…> Совершенно незачем описывать средневековый (и даже более ранний) китайский театр как какое-то достижение. Для европейца это просто дикое зрелище, действующее на нервы нормального человека[219].
В том же духе высказался в 1963 году другой недовольный читатель, Н. В. Фирсов:
В последних номерах просто нечего читать. Эти номера (8, 9, 10, 11) спокойно лежат на прилавках киосков. Их никто не покупает. А ведь было время, когда журнал зачитывался до дыр. Только и слышалось: «Читал последний номер ИЛ?» Это были номера, в которых печатались такие замечательные произведения, как: «Зима тревоги нашей» [Джона Стейнбека], «Счастливчик Джим» [Кингсли Эмиса], «Триумфальная арка» [Эриха Марии Ремарка], «Приключения Вернера Хольта» [Дитера Нолля], «На далеком меридиане» [Митчелла Уилсона], «Чочара» [Альберто Моравиа] и др. Конечно, можно спокойно печатать африканских поэтов, китайскую прозу, назидательные повести писателей Румынии, Венгрии, Болгарии, не боясь, что тебя могут изобразить в «Крокодиле» за стаканом кальвадоса. <…> Почему бы вашему журналу не напечатать роман Ремарка «Искра жизни»? По отзывам Л<итературной>Г<азеты>, это стоящий роман[220].
Со второй половины 1960‑х годов такие голоса звучали все громче и чаще. Можно назвать две возможные причины столь нелестного мнения о незападных литературах: во-первых, романы, о которых одобрительно отзывается Фирсов, написаны в США, Великобритании и Германии – традиционных средоточиях культуры для ориентированной на Запад советской интеллигенции. Поскольку прежний просветительский импульс интеллигенции сделать культуру доступной всем уступил место все более элитистскому пониманию культуры как уникальной возвышенной традиции, доступной лишь немногим избранным (им самим), многие интеллигенты позднесоветского времени открыто выражали сомнение, что «подлинную литературу» могут создавать в Африке (или в Болгарии и Румынии, стоявших на нижних ступенях этой западоцентричной иерархии, если говорить о странах соцблока). В этой иерархии были свои важные градации: например, несмотря на географическое положение Японии, японскую литературу и кино воспринимали почти как западные. В 1970‑е годы большой успех у советской публики приобрела и латиноамериканская литература, во многом благодаря магическому реализму. Литературы с более древней традицией, как, например, в Индии, Китае или арабских странах, обладали в глазах этой публики бо́льшим культурным капиталом, чем более молодые и не столь крупные литературы, скажем Субсахарской Африки.
С этими геокультурными предпосылками связано и другое, уже скорее чисто политическое объяснение, применимое прежде всего к группе читателей, которые разделяли нонконформистские и диссидентские настроения, – с точки зрения советской внешней политики упомянутые страны или регионы относились к категории «политически прогрессивных»: Болгария, Румыния и Китай были социалистическими государствами. Хотя на момент, когда Фирсов писал свое письмо (1963 год), многие страны Африки еще не обрели независимость, а в силу антиколониальной направленности новые страны, естественно, оказывались союзниками СССР. Более того, прямая поддержка революций в Африке, Азии и Латинской Америке, которой Советский Союз занимался редко и неохотно, на практике влекла за собой напряженные отношения с США и в целом с Западом, чью культуру так ценила советская интеллигенция[221]. По причинам, редко связанным с какими бы то ни было эстетическими факторами, читатели, враждебно относившиеся к советской власти, – а их количество со временем росло – все более скептически воспринимали писателей, которых можно было заподозрить в «просоветской» позиции (будь то из‑за их происхождения или левых убеждений). В такой логике романы Усмана Сембена оказывались «испорчены» его «соцреалистическим» стилем, принадлежностью к компартии и участием в официальных советских инициативах, таких как конгрессы афро-азиатских писателей. Пусть среди диссидентской интеллигенции лишь немногие механически выворачивали наизнанку советские ценности («Советский Союз за Вьетнам, значит, мы против»), в менее резкой, не столь выраженной форме недовольство официальной советской антирасистской и антиколониальной кампаниями до сих пор, уже в постсоветскую эпоху, сохраняется среди некоторых категорий прежних нонконформистов.
Этому явлению в значительной мере способствовали советские культурные ведомства с их утилитарным подходом к (полу)колониальным культурам, к отбору книг для перевода и публикации: культурную политику холодной войны они ставили выше читательских интересов. Несмотря на впечатляющий объем переводов в постсталинскую эпоху и высокий интерес у публики, едва ли не соперничающий с текстами, доступными на английском и французском, некоторым авторам незападного мира, в частности будущим лауреатам Нобелевской премии Дж. М. Кутзее (ЮАР), Дереку Уолкотту (Сент-Люсия), Гао Синцзяню (КНР), В. С. Найполу (Тринидад и Тобаго) и неизменно претендовавшему на нее Хорхе Луису Борхесу (Аргентина), за разные совершенные ими политические проступки путь к советскому читателю был закрыт вплоть до ослабления цензуры в период перестройки. И наоборот, многих афро-азиатских писателей, малоизвестных даже у себя на родине, переводили на русский и другие языки СССР[222].
Политически обусловленный выбор авторов для перевода и публикации не единственная преграда, которую литературная дипломатия времен холодной войны ставила на пути восприятия афро-азиатской литературы советскими читателями. В конце концов, эти публикации были рассчитаны не только на советскую аудиторию. Так, в преддверии каждого конгресса афро-азиатских писателей советские издательства, в том числе «Прогресс», получали указание печатать переводы многих авторов, приглашенных на это мероприятие, чтобы писатели ощутили, что у них в СССР есть читатели. Например, подготовительный комитет, занимавшийся Алма-Атинским конгрессом 1973 года, планировал выставку советских переводов четырехсот произведений литератур Африки и Азии, изданных накануне конференции[223]. Как недвусмысленно сообщается в стенограмме, эти четыреста томов призваны были продемонстрировать популярность литературы обоих регионов в СССР и сформировать воображаемое сообщество писателей. Аналогичным образом в преддверии Шестого конгресса Ассоциации писателей стран Азии и Африки один из руководителей Союза писателей СССР направил директору казахского издательства следующее распоряжение:
Директору изд. «Жазушы» тов. А. Жумабаеву
Уважаемый тов. Жумабаев!
В 1977 г. в столице Кении городе Найроби состоится 6‑я КПСАА. В этой связи было бы целесообразно издать в СССР несколько произведений кенийских и восточноафриканских авторов.
Правление ССП и Инокомиссия ССП просят Вас благожелательно рассмотреть заявку тов. Е. Я. Суровцева на составление сборника «Мы – из Восточной Африки» и по возможности включить этот сборник в план Вашего издательства на 1977 г.
С уважением
Н. Федоренко
СП ССП[224]
Планы по проведению конгресса в Найроби провалились, но книга Суровцева, как и многие другие, тем не менее разошлась по книжным и библиотекам. Такого рода массовые издательские кампании, сопровождавшие каждый конгресс или юбилей, не только дорого обходились, но приводили к обесцениванию изданных книг в глазах русской интеллектуальной элиты – к своеобразному литературному демпингу. Вероятно, они только укрепили интеллигенцию в мысли, что афро-азиатская литература не искусство, заслуживающее внимания, а очередная пропагандистская инициатива советской власти.
Сами посредники, налаживавшие контакты между советскими культурными ведомствами и афро-азиатскими литературами, вызывали отторжение у интеллектуальной элиты. В таких кругах Анатолий Софронов, заместитель председателя Советского комитета солидарности стран Азии и Африки и глава большинства советских делегаций на афро-азиатских конгрессах, был одиозной фигурой, запомнившейся прежде всего ведущей ролью в антисемитской кампании в Союзе писателей на исходе сталинской эпохи[225]. Другой крупный советский чиновник, курировавший Ассоциацию писателей стран Азии и Африки, Константин Чугунов, заместитель председателя Иностранной комиссии Союза писателей СССР, был писателем лишь номинально: в Союз он пришел после долгой и успешной карьеры в НКВД. Оба функционера представляли Ассоциацию в глазах не только зарубежных писателей, но и советской публики. Из русских авторов Африкой в собственно литературном отношении занимался Евгений Долматовский, однако его участие едва ли могло рассеять подозрения интеллигенции: к тому времени, как Долматовский выпустил сборник «Африка имеет форму сердца» (1961), он стяжал славу поденщика-конформиста, способного сочинять «правильные» стихи на любую злободневную тему. Вне зависимости от художественного качества его стихов об Африке литературная репутация Долматовского могла разве что навредить восприятию африканской литературы среди русской интеллектуальной элиты, особенно оппозиционно настроенной.
История рецепции афро-азиатской литературы на постсоветском пространстве строится в основном вокруг ориентированной на Запад интеллигенции Москвы и Ленинграда, так называемых первых читателей. Хотя они действительно обладали значительным культурным авторитетом, влияя на предпочтения более широкой публики, их вкусы были отнюдь не единственным определяющим фактором. Этот фактор, конечно, не объясняет невероятную популярность сатирических виньеток турецкого писателя Азиза Несина, причина которой, по-видимому, крылась в любви советских читателей к самому жанру и отсутствии у Несина серьезных конкурентов в этой области[226]. К тому же само появление какого-либо африканского или азиатского текста на страницах «Иностранной литературы», как и рецензии на него в «Литературной газете» и других подобных изданиях, увеличивало вероятность того, что в библиотеке или книжном магазине читатель возьмет с полки книгу этого автора[227]. А так как литература была одним из главных источников информации о других странах, дешевые и красиво изданные сборники индийских рассказов или арабские романы выполняли и эту функцию. Поэзия, разумеется, требовала от читателя бо́льших усилий, поэтому продавалась хуже, чем прозаические тексты. Однако произведения выдающихся поэтов, таких как Фаиз Ахмад Фаиз, все же доходили до советского читателя в переводах известных советских авторов, в том числе Николая Тихонова, Михаила Исаковского, Алексея Суркова и Риммы Казаковой[228].
Наконец, наряду с читателями, в силу личных или профессиональных причин интересовавшимися культурой Африки и Азии, существовала еще одна категория, у которой афро-азиатская литература пользовалась куда большей популярностью, – читатели Средней Азии и Кавказа, географическое положение, культура и литературные традиции которых роднили их со многими другими азиатскими народами[229]. Здесь были свои соответствия: таджикские читатели воспринимали тексты на фарси и дари (оба языка, как и их собственный, принадлежат к иранской группе) как ответвления собственной национальной литературы. Аналогичным образом главное издательство советской Бурятии специализировалось на монгольской литературе. Азербайджанские издательства отдавали явное предпочтение турецким авторам – и так далее.