— Ты, как всегда, неосмотрителен в высказываниях, Тигренок Мяо, — проворчал Чжан Готао. И уехал, недовольный беседой с Ронгом.

В конце 1922 года в Москву на IV Всемирный конгресс Коминтерна приехали Чэнь Дусю и Книжный Червь Лю Жэньцзин, к которому Ронга приставили в качестве переводчика. Можно было пообщаться, вспомнить все, что было летом прошлого года, гибель Конфуция. Узнав о смерти Ли, Книжный Червь чуть ли не порадовался, но, сделав скорбное лицо, произнес:

— Сочувствую тебе, Тигренок. Но она была дочерью классового...

— Заткнись, Червь! — с холодностью стального клинка прошипел Ронг, и Лю понял, что шутки плохи.

На третьем съезде, проходившем еще через год, но уже не в Шанхае, а в Гуанчжоу, Чжан Готао смело выступал против председателя Чэня Дусю, склонившего коммунистов к объединению с могущественной партией Гоминьдан, которая вела Китай не к пролетарской, а к буржуазно-демократической революции, руководствуясь тем, что пролетариат как таковой в Поднебесной еще не созрел для борьбы за свою диктатуру. Разница между Гоминьданом и коммунистической партией Гунчаньдан была примерно такая же, как в России между меньшевиками и большевиками. Тем не менее вновь избранный председателем Чэнь Дусю повел компартию на соединение с народной партией, а создатель и руководитель Гоминьдана Сунь Ятсен принялся реформировать свою партию с прицелом на ее слияние с Гунчаньданом.

Мяо Ронг продолжал жить и учиться в Москве. На родину его пока нисколько не тянуло. Потеряв Ли, он жил в России, как будто жил в той утробе, из которой она когда-то вышла. Он не мог это объяснить, но в окружении русских людей он словно слышал дыхание той, что стала бездыханной в Париже в четвертую годовщину Октябрьской революции.

От охраны патриарха Тихона Ронга отстранили тогда же, когда кто-то донес на него, что он отправлял религиозные культы. Но он теперь подрабатывал в Коминтерне, переводил с китайского на русский и с русского на китайский. Русским он уже владел в совершенстве, и редкое слово, вылетевшее из его уст, могло вызвать снисходительную улыбку.

Летом 1923 года патриарх Тихон газетно объявил, что отныне не считает себя врагом советской власти, и заведенное на него дело, призванное окончиться суровым приговором, остановили. Временно перестали бороться и с проявлениями религиозной жизни. По слову Тихона, раб Божий Роман нередко ходил к исповеди и причастию, всякий раз раскаиваясь в том, что невольно стал причиной смерти двух человек. Окружающие знали о его церковной жизни, но у товарища Мяо Ронга сохранялась безупречная репутация: сидел во французских застенках и едва не был гильотинирован за убийство двух белогвардейцев.

Вскоре он стал изредка получать письма от Мао Цзэдуна и слал ему ответные. Мао писал, что у него и Зорюшки родился первенец и его назвали Аньин — «герой, достигший берега». А теперь Зорюшка снова беременна. Ронг отвечал поэту, что очень рад за него, и не пожаловался, что его младенец погиб во чреве матери в романтическом пригороде прекрасного города Парижа.

Чувствовалось, как приходится напрягаться поэту, смиряясь с линией партии на слияние с Гоминьданом. Намеками Мао дал понять, что руководство партии пока целиком зависит от денег, получаемых из Москвы, а потому вынуждено считаться с указаниями Коминтерна. Зато теперь, находясь внутри легального Гоминьдана, можно было забыть о явках, паролях и прочих атрибутах подпольной деятельности.

Покуда революция в Китае оставалась мечтой, Мао развивал бурную профсоюзную деятельность, организовывал забастовки и постепенно набирал себе авторитета среди китайских рабочих. А на третьем съезде его избрали заведующим организационным отделом, то есть вторым лицом партии.

В одном из писем он сообщал Ронгу, что придумал лозунг, выудив его из древней китайской книги поэзии «Шицзин»: «Огни Инь приближаются!» Под огнями Инь подразумевалось изменение небесного повеления, при котором право на власть в Поднебесной получат совсем иные люди. И Мяо Ронг так озаглавил свою первую статью про Китай, опубликованную в России: «Огни Инь». А подписал ее литературным псевдонимом «Роман Мяулин».

* * *

Когда в 1924 году умер Ленин, коммунист Мяо Ронг шел в похоронной процессии и обморозил себе пальцы рук, с них потом слезла кожа, и при холоде руки мерзли быстрее, чем остальные части тела.

Когда с патриарха Тихона были сняты все обвинения, он оставался под домашним арестом в Донском монастыре, но ему снова разрешили совершать литургию, и ставший одним из его духовных чад Роман Мяулин ходил и постоянно исповедовался и причащался у святейшего предстоятеля до самой того кончины. Совсем еще не старый, шестидесятилетний Тихон скончался в праздник Благовещения 1925 года, и Мяулин участвовал в его погребении. Там было много таких, как он, поначалу приставленных к патриарху в качестве конвойных, а затем ставших православными людьми.

В том же году Роман выступил в качестве одного из организаторов Коммунистического университета трудящихся Китая на Волхонке и затем преподавал в нем китайцам языки — русский и французский — в течение всех пяти лет существования этого учебного заведения. В университете читали лекции Сталин и Троцкий, преподавал Чжан Готао, ставший представителем КПК при Коминтерне. А одним из студентов стал приехавший из Парижа старый знакомый Ронга — Дэн Сяопин. С ним они много спорили о нэпе, смысла которого Ронг недопонимал.

Тем временем Мао отошел от руководства партии, не участвовал в четвертом съезде, зато организовал в Чанша крестьянское восстание, а затем в провинции Цзянси создал собственную советскую республику. Мяо Ронг восхищался им и все собирался оставить Россию, чтобы ехать и сражаться бок о бок с поэтом. В одну из своих русских зим Мяулин сочинил свое первое в жизни стихотворение:

Решительные действия гоминьдановцев в конце двадцатых годов привели к разгрому китайской компартии, и ее шестой съезд проходил не в Китае, а в подмосковном селе Первомайском, бывшем Старо-Никольском, в обширном поместье фабриканта Берга, а еще раньше это была усадьба Мусиных-Пушкиных. Собравшиеся всю вину за поражение в войне с Гоминьданом возложили на Чэня Дусю и выбрали нового генерального секретаря, им стал Сян Чжунфа. Только потому, что происходил из рабочей семьи, а в Коминтерне сложилось мнение, что в китайской компартии слишком много интеллигентов. Мао Цзэдун в этом подмосковном съезде не участвовал, а Мяо Ронг очень негодовал по поводу избрания Сяна Чжунфа, коего считал откровенным тупицей и не стеснялся говорить об этом во всеуслышание.

* * *

Однажды в конце двадцатых судьба снова свела Ронга с писателем Толстым. Мяулин стал переводчиком на китайский его романа «Гиперболоид инженера Гарина» и приехал к Алексею Николаевичу в его роскошную квартиру в Спиридоньевском переулке.

— Что же вы один? Без своей очаровательной супруги? — спросил тот с ходу, радуясь встрече с парижским китайцем.

— Ее душа улетела в парижское небо, а прах покоится в Донском монастыре. Но я не хотел бы ничего рассказывать. Разве, когда вы вернулись из Фонтенбло, вы не слышали, что случилось в соседнем доме?

— О, дорогой мой, мы ведь тогда сразу же и уехали из Парижа. Сначала в Берлин, потом в Москву.

Толстой потчевал гостя богатейшим обедом, редкими яствами, но Ронг привык мало питаться и от всего лишь чуть-чуть пробовал, дабы не обидеть радушного хозяина.

— То-то вы такой поджарый, не то что я! — хохотал Толстой. — Но у нас и фамилия соответствующая.

— Однако Лев Толстой не оправдывал свою фамилию, — отвечал гость.

— Я гляжу, вы совсем без акцента шпарите на русском, как на родном. И литературный псевдоним себе взяли вполне русский. Мяулин. Почему такой?

— Мяо Ли — так звали мою жену.

— Ну конечно же, Алеша, как ты мог запамятовать! — пристыдила мужа Наталья Васильевна.

Толстые оба заметно изменились. На них легла печать обеспеченности и довольства, особенно на нем. Ронгу нечего было бояться, и в разгар беседы он без обиняков заметил:

— Революция в России уже не та юная девушка, что была пять-шесть лет назад. Вожди становятся полнотелыми. Вот и вы располнели. Не боитесь, что придет старость?

— Боюсь, голубчик, очень боюсь! — замахал руками Толстой. — А посему начинаю совершенно новый роман. Про Петра Первого. Этот царь до конца жизни оставался молодым.

— Да он и не старым умер, — повел бровью Мяулин.

— При нем старая, кондовая святая Русь прекратила свое существование, — продолжал писатель. — А вместо нее Петр привел к нам юную и полную сил красавицу Россию. Надел на нее императорский венец. Вместе с нею он плотничал, работал в кузнице, строил корабли и новые города. Ей подарил величественный Петербург. Он окружил себя такими же молодыми сподвижниками. Петр — настоящий революционер в русской истории. Вы были в Ленинграде?

— Был. Там такой хороший, упругий и смелый ветер. Ветер революций, — отвечал Ронг. — Я даже подумал, что самое подходящее название для него не Петербург, а Ветербург.

— Ого, как вы хорошо чувствуете слово! Вам безоглядно можно доверить перевод моих книг.

* * *

После смерти Сунь Ятсена новым вождем Гоминьдана стал генерал Цзян Цзеши, более известный в России под неправильным чтением его фамилии и имени как Чан Кайши, внесший раскол и принявшийся вычищать из Гоминьдана коммунистов. В апреле 1927 года он устроил в Шанхае резню, во время которой погибли три сотни видных коммунистов. В их числе оказался один из главных создателей компартии Китая — мудрый Ли Дачжао.

Вдова Сунь Ятсена прокляла Чан Кайши. Однако он добился женитьбы на ее сестре Сун Мэйлин и даже согласился ради этого брака принять христианство. Удивительное дело, но Сунь Ятсен и вся его семья были христианами! Хитрый Чан Кайши выпросил себе три года на изучение Христовой философии и по прошествии срока принял крещение в методистской церкви.

Со времени шанхайской резни между Гоминьданом и Гунчаньданом началась ожесточенная война. В 1930 году гоминьдановцы взяли в плен и убили жену Мао Цзэдуна — Зорюшку. Узнав об этом, Мяо Ронг отправил старшему другу письмо, в котором написал: «Теперь они встретятся в небесах, как два воздушных шарика, улетевшие от нас. Твоя Зорюшка. И моя Ли».

И следом за полетевшим в Китай письмом к поэту Ронг наконец отправился вместе с Чжаном Готао на родину. Чжан Готао возглавил четвертый корпус Красной армии Китая, а Ронг служил при нем в штабе. Во время затиший они много беседовали, в том числе и о христианстве. Чжан Готао очень хотел понять, что притягивало Сунь Ятсена, а теперь и Мяо Ронга в этом учении.

Война между Гоминьданом и Гунчаньданом затянулась. В 1935 году войска Чжан Готао соединились с войсками центральной армейской группы Мао Цзэдуна.

— Как я рад тебя видеть в рядах сражающихся бойцов! — обнимал Ронга обветренный и обожженный, закаленный в сражениях поэт.

Чжан Готао стал претендовать на лидерство, и между ним и Мао произошел разрыв. Мяо Ронг, больше симпатизируя поэту, перешел на его сторону и дальше сражался бок о бок с Мао Цзэдуном. Их роднило то, что оба потеряли своих любимых жен. Правда, Мао уже нашел себе утешение в другом браке, а Ронг по-прежнему хранил верность своей Ли.

— Прости меня, Тигренок, но мне кажется, глупо хранить всю жизнь верность той, кого уже давно нет в живых, — однажды сказал ему Мао.

— Прости меня, друг, но я же не напоминаю тебе о том, как ты бешено любил свою Зорюшку, — ледяным голосом ответил Ронг.

— Договаривай смелее, коли уж начал, — сурово продолжил разговор Мао. — Ты хочешь сказать, что я при живой жене...

— Зачем ты просишь меня договаривать и сам договариваешь? — перебил его Ронг. — Да, я это и хотел сказать. При живой Зорюшке женился на другой.

Это была правда. За два года до расправы гоминьдановцев над Зорюшкой Мао оставил ее в Чанше с детьми и отправился воевать. В горах Цзингана ему встретилась прекрасная восемнадцатилетняя Хэ Цзычжэнь. Мао был тогда стройный, длинноволосый, в глазах то молнии, то лирическая грусть. И девушка влюбилась в него, а он в нее. И они поженились, хотя Цзычжэнь знала, что у него есть жена и трое сыновей.

— Не осуждай меня, Тигренок, — вздохнул Мао. — К тому времени Зорюшка стала занудной, чрезмерно партийной, излишне строгой. Утратила женское очарование. А Цзычжэнь оказалась такая веселая, живая и при этом умная, начитанная. А как она была хороша, если б ты знал, как хороша! Нежное овальное лицо, большие сверкающие глаза, кожа тонкая, белоснежная. Стоило мне попросить ее помочь мне работать с кое-какими рукописями, и она тотчас все поняла. Безропотно отдалась мне. На свадьбе мы ели конфеты и орешки, пили чай. Весело, шумно! Эх, Тигренок... Не суди меня строго.

Зорюшка вскоре узнала об измене, едва не покончила с собой, и сделала бы это, если б не трое детей, совсем еще маленьких. Аньину — шесть, Аньцину — пять, Аньлуну — полтора годика.

А через два года все эти бедные мальчики остались без матери. В тот день, когда Аньину исполнилось восемь лет, Зорюшку арестовали, посадили в тюрьму, подвергли пыткам, требуя, чтобы она всего лишь отреклась от мужа. Но, даже храня обиду, она не отреклась от неверного мужа, и ее расстреляли на кладбище в предместье Чанши. Один из палачей тотчас сорвал с ее ног башмаки и отбросил их подальше, чтобы тень покойницы не ходила потом за своими убийцами. Вернувшись в казарму, убийцы сели обедать, но к ним прибежали с сообщением, что расстрелянная жива. Они вернулись на кладбище и увидели, как она пытается встать на колени. И еще долго добивали ее.

Узнав подробности гибели второй официальной и первой настоящей жены, Мао дал клятву сурово отомстить гоминьдановцам. К этому времени Хэ Цзычжэнь уже родила от него дочку.