24 июня, Иван Купала, Иван-купальник или Иванов день, был одним из главных летних праздников. Считалось, что в этот день в природе происходят невероятные вещи: клады выходят на поверхность из земных недр, животные разговаривают человеческим языком, а солнце останавливается или выезжает на небо на трех конях: серебряном, золотом и бриллиантовом[169].
В народном календаре Иван Купала слился с религиозным праздником: в произведении 1825 года «Два Ивана, или Страсть к тяжбам» Василия Трофимовича Нарежного поясняется, что Иваном Купалой называют праздник в честь Иоанна Крестителя, «торжествуемый 24 июня»[170].
Церковь праздник не одобряла. На Стоглавом соборе церковнослужители даже высказывались против празднования Ивана Купалы и требовали запретить «бесчинный говор», «бесовские песни» и «скакание до самого рассвета»[171].
Тем не менее Купалу продолжали праздновать и даже проводили ярмарки. Ярмарку, которую устраивали 23 июля при Спасо-Преображенском соборе в Переславле-Залесском, называли купальницей, а в языческие времена там стоял «истукан Купало» — так говорится в «Полном собрании исторических сведений о всех бывших в древности и ныне существующих монастырях и примечательных церквах в России» 1852 года[172].
Ночь на Ивана Купалу. Картина Ивана Соколова. 1856 г.
© Нижнетагильский музей изобразительных искусств
Еще в начале XVI века псковичи праздновали Ивана Купалу по языческим обычаям. Они собирали травы и цветы, приходили в лес и в ночь на 24 июня пели обрядовые песни, плясали. Игумен Елеазаровского монастыря Памфил написал псковскому наместнику послание, в котором призывал искоренить языческий праздник: «Зашумит город и возгремят в нем люди эти, охваченные беспутством, грехами постыдными… Плескание и плясание, тайные знаки головой, непристойные крики и вопли из уст, самые непристойные песни — так угождают бесам жены и девы, и телом вихляют, и скачут, и выплясывают; во всем этом великое искушение и грехопадение для мужей и отроков, когда они видят распущенность жен и девиц, равно как и замужним женщинам позорное бесчестие и девицам растление»[173].
В Нерехтском уезде Костромской губернии накануне Ивана Купалы деревенские девушки собирались вместе, толкли ячмень в ступе и пели. Утром из этого ячменя в складчину варили кашу, которую съедали вечером, и отправлялись на реку — в первый раз купаться, а потом шли на «купальские огни»[174].
В «Тверских епархиальных ведомостях» 1900 года писали, что 23 июня на озере старообрядцы в Макарьевском уезде Нижегородской епархии праздновали день Ивана Купалы. После всенощной босые люди с горящими свечами в руках окружили озеро и трижды обошли его. По мнению шествующих, обход озера символизирует путешествие в Иерусалим[175].
Ведьмы и прочая нечисть
Ночь накануне Ивана Купалы была особенно опасной, потому что нечисть пускалась во все тяжкие и могла серьезно навредить людям. Чтобы ведьмы и прочие злые силы держались подальше, наши предки проводили специальные ритуалы, в том числе собирали растения накануне Ивана Купалы или в сам праздник, а потом украшали ими дома изнутри, вставляли в щели, за оконные рамы и двери. Люди оплетали зеленью рога скотины и сами носили венки, которые должны были отпугивать любых сверхъестественных вредителей. В разных районах списки растений различались, но, например, папоротник часто наделяли особыми свойствами. В Нижегородской области его считали колдовской травой и не срывали, а в Полесье папоротник вешали в хлеву как оберег от ведьм. Потом всю обрядовую зелень сжигали, а венки пускали по воде, когда гадали.
Людей предостерегали: «…выходят волхвы-мужчины и жены-чародейки на луга и болота, в пустоши и дубравы, ища смертной травы и отравного приворотного зелья на пагубу людям и скоту; тогда же копают дикие коренья, чтобы приворожить и свести с ума мужчин»[176].
Существует множество поверий, согласно которым в Иванов день ведьмы собирают колдовские травы и всячески бесчинствуют. И никакой прогресс или религия на это не влияли. Вот, к примеру, две записи. Первая относится к XVI веку, вторая — к XIX.
«Жители Псковской области 24 июня праздновали день Купалы: собирали травы в пустынях и в дубравах с какими-то суеверными обрядами, а ночью веселились, били в бубны, играли на сонелях, на гудках; молодые жены, девицы плясали, обнимались с юношами, забывая стыд и целомудрие»[177].
А это фрагмент из статьи в «Вологодских епархиальных ведомостях»: «Пять лет назад нас уверяло одно весьма добросовестное лицо, что оно самолично видело в эту ночь в лесу женщину с растрепанными волосами, в ночном белом одеянии, достававшею через спину, позади которой на земле было 12 ножей, ведовскую траву, которой портят людей»[178].
Чтобы уберечь скот от ведьм, к дверному косяку хлевов и любых других помещений, в которых был скот, сверху на ночь привешивали незажженную свечу фитилем вниз. Предполагалось, что ведьма обожжется и не войдет.
Проводили и специальные обряды для изгнания ведьм. В Минской губернии вся деревенская молодежь встречалась под вечер 24 июня на дворе заранее избранного распорядителя, который назывался урядником. Прежде всего он приказывал идти по деревне и собирать всякий ненужный хлам: тряпье, старые онучи, лапти, лубки и т. д. В то же время делали телегу, все части которой брали у разных хозяев: у одного — колесо, у другого — оглобли… На этой телеге собранное старье вывозили в поле на заранее предназначенное место и складывали в кучу. Затем молодежь созывала на это место всю деревню и в присутствии всех жителей эту кучу вещей поджигали. Когда огонь разгорался, люди усаживались вокруг костра, ели и пили. Потом «урядник» разводил парней и девушек по обе стороны костра, и они прыгали через огонь. В это же время самая старая жительница деревни подходила к костру «за огнем». Как только она его получала, ее начинали прогонять и хлестать полынью, пока «ведьма» не уйдет.
В Кобринском уезде существовал обычай, который описал Павел Васильевич Шейн в «Материалах для изучения быта и языка русского населения северо-западного края» в 1887 году. Около большого дерева, стоящего на возвышении отдельно от леса или хотя бы на лесной опушке, разводили костер. На суку, который был ближе всего к огню, вешали голову лошади или коровы, наряженную цветами и лентами. Когда костер разгорался, собравшиеся начинали бросать в голову палки и камни, стараясь сбить ее прямо в огонь, где она должна была сгореть. Так крестьяне символически сжигали ведьму. Считалось, что ей на подмогу могли прийти другие ведьмы и попытаться утащить из костра уголек. А если им это удастся, то сожженная ведьма сразу оживет. Поэтому все выпадающие из огня угольки подбирали и бросали обратно, а костер обязательно должен был догореть дотла. Если огонь не догорал до рассвета, то, когда все расходились, при нем обязательно оставался кто-то из крестьян. Залить костер водой можно было только на рассвете, иначе ведьмы могли навредить людям или скоту.
В Слонимском уезде Гродненской губернии накануне Ивана Купалы устраивали ритуальный обход деревни: шествие открывал самый рослый и крепкий мужчина с бороной на голове, за ним следовал мужчина с засохшей березкой, оставшейся с Зеленых Святок, а потом шли все остальные. В это время обязательно пели песни. Шествие проходило вокруг деревни три раза, а затем за околицей борону и березу сжигали. Считалось, что, если рядом бродят колдун или ведьма, они непременно появятся там в облике лягушки, мыши или другого мелкого животного. Поэтому всех выскочивших не вовремя животных либо сжигали целиком, либо только обжигали, а иногда и отрубали лапы или хвост — так на следующий день можно было вычислить ведьму среди местных[179].
Разрешенное хулиганство
Пакостить в купальскую ночь могли и сами люди: парни и девушки крали дрова, разбрасывали солому, затыкали печные трубы, подпирали снаружи ворота и двери домов, увозили телеги и уводили со двора скотину. Все эти безобразия относились к ритуальным бесчинствам — действиям, которые противоречили норме, но были разрешены и даже приветствовались в определенные дни. Поскольку праздник всегда означал нарушение заведенного порядка, за подобное хулиганство никого не наказывали и на него никто не обижался.
Цветы и травы
В ночь на Ивана Купалу вся природа наполнялась волшебной силой: дубы переходили с места на место и перешептывались, а понять их мог только тот, у кого был цветок папоротника. Этот цветок давал возможность повелевать духами и становиться невидимым, но его охраняли все силы зла. Чтобы раздобыть цветок папоротника, надо было пойти в самую глубь леса, где не слышно пения петухов, очертить вокруг себя круг веткой рябины и сесть напротив папоротника. Как только цветок распустится, его надо сорвать. И сразу же из ада вылезут черти, начнут пугать смельчака и всячески выманивать у него цветок. Главное — ни в коем случае не выходить из круга, иначе черти отнимут цветок и утащат в ад.
В Беларуси на рассвете Иванова дня крестьянки выбирали самую красивую девушку — деву Купалу, раздевали ее, украшали гирляндами из цветов и отправляли в лес. Там Купале завязывали глаза, девушки водили вокруг нее хоровод, а она должна была раздавать им заранее заготовленные венки. По венкам гадали о будущем: свежий венок сулил богатую счастливую жизнь, а подвядший — несчастливый брак и недостаток денег.
Папоротник.
Kay Dropiewski / Shutterstock
В огонь и в воду бросали цветы и травы, приговаривая: «Пусть сгорят (или утонут) с этим зельем и все мои беды».
Венки, сплетенные для праздника, клали на капусту, чтобы ее не ели гусеницы.
В некоторых областях Беларуси девушки в ночь на 24 июня собирали полевые растения, которые освящали после литургии. Такие растения должны были обладать целебной и волшебной силой.
Особой силой наделяли и плакун-траву, то есть дербенник иволистный. В народе верили, что плакун-трава выросла из слез Богородицы, когда она оплакивала Иисуса Христа, потому что дербенник действительно умеет плакать: когда растение избавляется от лишней влаги, она каплями стекает по его листьям, как слезы.
«…Разыщет ведун в ночь под Ивана Купалу траву плакун, выроет корень ее, а на самый Иванов день придет к церкви к заутрене и прямо — в алтарь… Стоит он там с травкой, держит корень ее к солнечному восходу, а сам причитывает: “Плакун-плакун! Плакал ты долго и много, а выплакал мало. Не катись твои слезы по чисту полю, не разносись твой вой по синю морю: будь ты страшен бесам, полубесам, колдунам и старым ведьмам киевским. А не дадут тебе покорища, утопи их в слезах; а убегут от твоего позорища, замкни в яме преисподней»[180].
Найти клад
Поверья, связанные с поиском кладов на Ивана Купалу, — одни из самых распространенных: «Трава называется приводим, растет в степях, а ростом высока — в пояс и больше, а цветет она на Иванов день в ночи, как свеча светится, и с нею где казна заговоренная лежит и ты пойдешь, так возьмешь без мечтания»[181].
Владимир Даль также записал, как надо искать клад на Купалу: «А клад этот никому не дается, только дастся он молодцу удалому, накануне Ивана Купалы, коли задом пройдет от самого села до места и станет рыть не оглядываясь, не озираючись, да обет положит выкупить трех человек из острога, да господских троих на волю вольную. А буде зароку не выполнит, то клад пропадет, в него самого уйдет и огнем въестся, и в костях мозги усохнут»[182].
Канун дня святого Иоанна. Картина Витольда Прушковского. 1875 г.
National Museum in Warsaw
Здесь стоит обратить внимание на хождение задом наперед: любое действие, противоречащее норме, считалось обращением к нечисти. То есть клад этот принадлежал недобрым силам. Это подтверждают и многочисленные истории о людях, которые нашли или чуть было не нашли клад.
В газете «Русский инвалид» 1860 года рассказывается о крестьянине, который как-то раз накануне Ивана Купалы пошел в лес рубить дрова. Он очень устал и начал вслух жаловаться на свою тяжелую долю: «Боже мой! Как я беден!» И тут крестьянин увидел рядом большого быка и услышал его голос: «Не бойся! Подними с земли палочку, ударь ею меня и собери свой клад». Крестьянин ударил быка, и тот рассыпался на груды золота и серебра. Крестьянин набрал денег в шапку и пошел домой, но когда он подошел к ручью, то опять услышал голос: «Подумай, завтра тебя не будет в живых». Он испугался и отнес все деньги обратно[183].
Защитить людей и скотину
Еще 23 июня коров и лошадей не пускали в стадо. Славяне верили, что ночью ведьмы и лешие бродят по деревням и пытаются навредить скотине, поэтому все щели домов и хлевов затыкали травами. Иногда над дверями даже вешали задушенную сороку — считалось, что ведьмы ее боятся[184].
Еще один способ защитить скот — взять сосуд с крещенской водой, пучок крапивы, несколько страстных свеч, обнести это все вокруг сарая, а потом повесить над его воротами. Говорили, что утром на этих свечах находили отпечатки ведьминских зубов, которые со злости грызли их[185].
Согласно рукописи XVII века, перья и кости орла обладают волшебными свойствами. В Иванов день надо выйти на перекресток, положить орла на камень, заколоть его палкой, разделить тушку на части, а эти части высушить на солнце в безветренную погоду. Получившимися оберегами можно защититься, например, от царской немилости: «Око орла добро при себе носить под левой пазухой: когда царь или князь на тебя гнев держит, ты тем гнев царев укротишь… А крыла его правого правильное перо добро держать, когда жена не может родить: то перо подложить ей под ногу, и родит»[186].
Пороги и окна защищали от нечистой силы крапивой и тимьяном. В Гродненской губернии хозяйки вечером 23 июня раскладывали крапиву на окнах, в углах и у порогов домов и хлевов, чтобы нечисть обожглась и не прошла дальше.
Магия воды и огня
В купальскую ночь проводили очистительные обряды: прыгали через костры и купались в реках.
В «Полтавских епархиальных ведомостях» в 1864 году подробно рассказывалось о праздновании Ивана Купалы: с пяти до семи утра молодежь отправлялась плести венки, потом парни и девушки надевали их и устраивали костер. Если рядом был водоем, то шли к нему; если нет, то костер жгли в любом удобном месте. Затем они водили вокруг огня хороводы, пели песни и прыгали через костер. Потом наставала очередь купания или обливания водой[187].
Купальский огонь обязательно должен был быть «живым», то есть зажженным от трения. Кстати, такой же огонь использовали во время падежа скотины: через него прогоняли животных, чтобы уничтожить колдовские чары.
Иногда вместо костра прыгали через кучу крапивы. В костры в качестве жертвы кидали цветы, травы, ношеную одежду, старую посуду — это означало обновление жизни. В Витебской губернии 23 июня все жители деревни сжигали в купальском костре деревца, которые стояли у их домов с Зеленых Святок. Кроме того, люди вставляли в старые колеса длинные жерди и поджигали их.
На западе России в костре сжигали белого петуха. В купальских кострах также сжигали одежду больных людей и тех, на кого, как считали, навели порчу, потому что, согласно поверьям, купальский огонь разрушает любое колдовство. Огонь помогал и урожаю: «У нас, в белорусской округе, крестьянки вбивают у околицы в землю большой кол, обложенный соломою и кострикою от кудели, “в ночь на Ивана” зажигают его и, подбрасывая в огонь березовые ветки, припевают-приговаривают слова, относящиеся к урожаю льна»[188].
Ночь на Ивана Купалу. Картина Клавдия Лебедева. 1902 г.
Государственное бюджетное учреждение культуры Ставропольского края «Ставропольский краевой музей изобразительных искусств»
В честь поворота солнца на зиму с пригорков скатывали обмазанное смолой горящее колесо.
Еще один важный элемент праздника — вода. У восточных славян было распространено обрядовое купание: после основной части праздника молодежь купалась в реке, иногда вместо купания парни и девушки просто обливались водой.
«Остатки сего идолопоклонства столь твердо вкоренились, что и поныне почти во всей России ночные игры, особливо скакание около огня, в великом употреблении…»[189]
Вода, как и растения, была окружена множеством легенд. Рыбаки говорили, что вода в ночь на 24 июня покрывается особенным серебристым блеском. Волшебные свойства приписывали и купальской росе: если ею умыться, то лицо приобретет необыкновенную свежесть и красоту. А если росы выпадало много, ждали хороший урожай огурцов.
Есть свидетельства того, что на Купалу женщины и девушки принудительно обливали парней и мужчин водой и даже могли столкнуть в речку.
Обряды в день Ивана Купалы сопровождали купальские песни. Они отличались от прочих народных песен напевами, и в другое время их не исполняли. В народе их называли купальными, петровскими, купаленками. Купаленки не всегда были связаны со смыслом праздника: среди них встречались и лирические песни с семейной тематикой, и припевки, изображающие шутливые перебранки между парнями и девушками, и хороводные песни, и даже баллады. В песнях, которые отражали смысл купальских обрядов, обычно есть особые рефрен, зачин или концовка: «Купала!», «Купала на Ивана!», «Купалялё!» и др. Обычно это короткие припевки. В основном купальские песни пели накануне праздника вечером или ночью возле костра. Призывы прийти к купальскому костру отражают поверье о том, что в костре сгорает вся нечисть. Часто речь идет не о нечистой силе в целом, а о ведьмах: «…выйди, ведьма, из нашего жита». Считалось, что в купальскую ночь ведьмам приходится несладко: «На Купайло огонь горит, а у нашей ведьмы живот болит»[190]. Пели также песни, связанные с солнцем, и песни, в которых упоминается «купалка» — женский персонаж, она «зимовала» или «ночевала» за горами / за реками / под елью / в жите. В некоторых районах купальские песни обязательно исполняли, когда собирали цветы и травы, чтобы они не потеряли свои волшебные свойства. Русские купаленки пели в Псковской, Новгородской, Тверской, Смоленской областях — там, где было принято жечь обрядовые костры.
На Украине и в Беларуси молодежь также исполняла песни эротического содержания, на территории России подобные песни пели реже, в основном в западнорусских областях, граничащих с Беларусью. В украинской купальской песне пелось:
На Купайла, на Ивана
Вишла дивка гарно убрана,
Уси люди дивуюца,
С кем она любуеца.
Один хлопец одызвался,
А на ней постарался[191].
Словами очевидцев
В связи с Иваном Купалой, как правило, в первую очередь упоминают магию, связанную с травами, огнем и водой. В свидетельствах современников и художественной литературе часто говорится о сборе целебных трав, поисках папоротника, ритуальных купаниях и ночных кострах.
«— …Девушки, да ведь сегодня Ивана Купалы, сегодня и русалки косы заплетают!
— Не сегодня, боярыня, а в Семик и Троицын день заплетают русалки косы. На Ивана Купалу они бегают с распущенными волосами и отманивают людей от папоротника, чтобы кто не сорвал его цвета.
— Бог с ними, — сказала Пашенька, — мало ли что бывает в Иванов день, не приведи бог увидеть!»[192]
«Накануне Аграфены Купальницы, за день до Ивана Купалы, с солнечным всходом по домам суета поднимается. Запасливые домовитые хозяйки, старые и молодые, советуются, в каком месте какие целебные травы в купальские ночи брать: где череду от золотухи, где шалфей от горловой скорби, где мать-мачеху, где зверобой, ромашку и девясил… А ведуны да знахарки об иных травах мыслят: им бы сыскать радужный, златоогненный цвет перелет-травы, что светлым мотыльком порхает по лесу в Иванову ночь; им бы выкопать корень ревеньки, что стонет и ревет на купальской заре, им бы через серебряную гривну сорвать чудный цвет архилина да набрать тирлич-травы, той самой, что ведьмы рвут в Иванову ночь на Лысой горе; им бы добыть спрыг-травы да огненного цвета папоротника»[193].
Блуждающие огоньки. Гравюра Яна Конопацкого. 1884 г.
National Museum in Warsaw
Стоглав о Купале в Москве: «…и в ночи на самый праздник, и в весь день и до ночи мужи и жены и дети по домам и по улицам ходят и по водам глумы творят всякими играми, и всякими скоморошествами… И когда ночь мимо ходит, тогда отходят к роще с великим кричанием, аки бесы омываются росою»[194].
«…Москвичи праздновали Иванов день на Трех Горах, а в окрестностях Москвы “ивановские огни зажигались на горах, полях и на берегах реки”. Через эти огни “перескакивали мужчины и женщины, перегоняли скот. Игры и песни продолжались до утренней зари”. <…> …В Стоглаве не упоминается слово Купало. Ввиду этого получает особенное значение другое выражение Стоглава (вопрос 14): “Русалии о Иоанне дне, в навечерии Рождества Христова и Крещения сходятся мужи и жены и девицы на ночное плещевание, и на бесчинный говор, и на плясание, и на скакание” и т. д.»[195].
Примерно в 10 верстах от Санкт-Петербурга росла липа, ветви которой сплетались так, что получалась беседка. У этой липы накануне Ивана Купалы собирались люди и, «разложив большие огни, препровождают всю ночь, распевая песни, в которых повторяется имя Купало; потом сжигают белого петуха, начинают плясать, скакать, и вся эта сцена, совершаемая в ночном мраке, при зареве пылающих огней, заключает в себе что-то фантастическое и необыкновенное в нашем христианском быту»[196].
«Ночь на Ивана Купалу имеет в народной мифологии весьма важное значение: в эту ночь ведьмы собираются на шабаш, в эту ночь цветет папоротник, цвет которого имеет чудную силу указывать скрытые под землею клады… <…> …На полях зажигаются костры, через которые прыгают парни и девушки, схватившись за руки, полагая, что это прыганье избавляет от всякого недуга; бросают в воду венки и по ним гадают о будущей своей судьбе; зажигают колесо и скатывают его с горы…»[197]
«В Архангельской губернии многие поселяне 23 июля топят бани, настилают на них траву купальницу (лютик…) и после купаются в реке»[198].
Марена и Кострома
Украинцы в купальскую ночь возле костра устанавливали деревце, которое называли Мареной. Иногда там же ставили шест с куклой. В зависимости от местности жители могли обойтись только деревом или только куклой. Кукла могла быть большой, в человеческий рост.
В Волоконовском районе такую куклу называли «дивкой Марынкой».
Девушки носили Марынку по селу и пели:
Сегодня Ивана, завтра Купала,
Дивка Марынка в воду упала.
На бережочку сушилась,
Всем подружкам хвалилась…[199]
Пройдя по всем улицам, девушки относили Марынку в самокопанный колодец для стирки белья у самой речки, бросали в него куклу и убегали. Потом они возвращались, доставали куклу и закапывали ее. Затем девушки устраивали поминальную трапезу.
В другом варианте обряда Марынку не топили в колодце, а купали в реке.
В русской традиции после Ивана Купалы было принято хоронить Кострому. (Правда, есть свидетельства, что в некоторых регионах Кострому провожали после Троицы). Этот обряд никак не связан с одноименным городом. Имя Кострома происходит от слова «костра», или «кострика», — верхушка трав и колосьев с семенами. Кострому изображала девушка, иногда в женскую одежду наряжали парня. В ряде случаев делали антропоморфное чучело. Кострому закутывали в белые простыни и пели похоронную песню, например такую:
Костромушка расплясалась,
Костромушка разыгралась,
Вина с маком нализалась.
Вдруг Кострома повалилась,
Костромушка умерла[200].
Затем Кострому укладывали на доски или в корыто — это был «гроб». Его относили к реке или в лес. Шествие обязательно сопровождалось причитаниями, как по покойнику. Если роль Костромы исполняло чучело, в конце обряда его топили или оставляли в лесу, предварительно сорвав всю одежду. Если Костромой был человек, его принудительно купали в реке.
Похороны Костромы, весенняя обрядовая игра.
Wikimedia Commons
Похороны Костромы неслучайно напоминают проводы Масленицы: эти обряды — остатки языческих ритуалов проводов божеств, власть которых заканчивается.
Как мы уже увидели, в обрядах восточных славян часто встречаются чучела: Марынка, Масленица, Кострома, шут, наряженная березка, приобретающая женские черты, и «кукушка». Чучело использовали не как декоративный элемент, оно было метафорой смены времен года, очищения, физического и духовного обновления, изгнания нечистой силы и символом смены главенствующего божества. Кроме того, уничтожение чучела служило своеобразной эмоциональной разрядкой, помогало выпустить пар. Конечно, чем дальше, тем больше забывались языческие смыслы ритуалов, обряды становились детскими играми. Однако в том или ином виде некоторые традиции живы в наши дни, например сожжение Масленицы.