Весной 1949 года в Институт перспективных исследований приехал Нильс Бор[361]. В кабинет своего старого друга и коллеги Абрахама Пайса он вошел со словами: “Вы так мудры…” Пайс рассмеялся, сразу поняв, о чем это Бор говорит. Знакомые Бора знали о его сложностях с изложением мыслей, по крайней мере на письме, и он часто обращался к кому‐нибудь из коллег за помощью с формулировкой его идей. В тот момент Бор бился над статьей к семидесятилетию Эйнштейна. И просьба, с которой Бор обратился к Пайсу, – побыть в роли слушателя и редактора – возникла не впервые.

Оба спустились в кабинет Бора; впрочем, кабинет был не Бора, а Эйнштейна, который уступил его Бору на то время, что он пробудет в Принстоне. Эйнштейн считал этот кабинет слишком большим и предпочитал работать в соседнем, поменьше, где обычно сидел его ассистент. Войдя в кабинет, Бор сказал Пайсу: “Присаживайтесь. Мне всегда нужно сначала зафиксировать начало отсчета в моей системе координат”. Пайс не стал возражать и сел за большой стол, а Бор принялся мерить шагами кабинет, чуть ссутулившись и пытаясь выдавить из себя какие‐то предложения. Пайс записывал все фразы, которые они оба находили приемлемыми. Дело шло небыстро. Иногда Бор несколько минут подыскивал нужное слово, а потом встраивал его во фразу, которая передала бы его мысль.

Поскольку Бор писал статью о своем друге, неудивительно, что в какой‐то миг он застрял на слове “Эйнштейн”. Энергично шагая вокруг стола, он все повторял: “Эйнштейн… Эйнштейн… Эйнштейн…” Потом подошел к окну и стал разглядывать Принстон, по‐прежнему бормоча: “Эйнштейн… Эйнштейн…”

Пайс заметил, как дверь тихо открылась. Эйнштейн на цыпочках прокрался в кабинет и, приложив палец к губам, жестом велел Пайсу молчать. С озорной улыбкой Эйнштейн неслышно приблизился к столу. Бор все еще стоял у окна и твердил: “Эйнштейн… Эйнштейн… Эйнштейн…” Потом он внезапно развернулся, еще раз с силой произнося “Эйнштейн”, – и оказался лицом к лицу с живым Эйнштейном, словно тот материализовался благодаря магическому заклинанию.

Бор, редко терявший самообладание, покраснел до корней волос. Эйнштейн стал оправдываться, объясняя, что его просто интересовала табакерка Бора, лежавшая на большом столе. Врач, сказал он Бору, запретил ему курить. Как обычно, Эйнштейн истолковал слова врача на свой лад: запрет, по его мнению, касался покупки табака, а вот воровать его не возбранялось. Все трое расхохотались.