Жарким летним днем 1937 года в дом на Лонг-Айленде, который снимал на лето Альберт Эйнштейн, приехали Леопольд Инфельд и Чарльз Перси Сноу, чтобы навестить своего коллегу. Инфельд – польский физик, который работал вместе с Эйнштейном в Принстоне над выводом уравнений, описывающих движение звезд. Сноу – молекулярный физик из Кембриджа и, кроме того, писатель.

Сноу так рассказал об этой встрече: “Как я и представлял, Эйнштейн вблизи оказался великолепен: высокий лоб в морщинах, обрамленный седыми волосами, и огромные выпуклые шоколадного цвета глаза. Налет комичности только придавал его облику большую человечность”[341]. Сноу вспомнил чьи‐то слова об Эйнштейне: “Одухотворенное лицо хорошего ремесленника. Он похож на старомодного солидного часового мастера из маленького городка, который по воскресеньям, возможно, ловит сачком бабочек”.

“Меня поразило его телосложение. Он вернулся с прогулки на яхте, и на нем были только шорты. У него оказалось крепкое тело с хорошо развитыми мышцами, слегка полноватым животом и плечами. Он напоминал бывшего футболиста в зрелом возрасте, но все же казался необычайно сильным человеком. Он был сердечным, простым, держался совершенно свободно”.

Завязалась беседа. Эйнштейн спросил Сноу, пацифист ли он. “Вовсе нет, ответил я, поскольку к тому времени был уверен, что война неизбежна. Я боялся не столько войны, сколько того, что мы можем ее проиграть. Эйнштейн кивнул”.

День выдался жаркий и душный, дышалось с трудом. Угощение было незатейливым, и Эйнштейн все время курил трубку. “То и дело перед нами ставили подносы с бутербродами: колбаса, сыр, огурцы. Обычная еда Центральной Европы. Мы пили только газированную воду. Из-за жары и бутербродов меня все время мучила жажда, как при обезвоживании, и за восемь часов я выпил больше газированной воды, чем обычно выпивал за восемь месяцев”.

“Мы говорили в основном о политике, о моральном выборе, стоящем перед нами, и о том, как следует поступать и что можно спасти от грядущей бури – не только для Европы, но и для человечества в целом. В словах Эйнштейна ощущался значительный нравственный опыт, который отличался от всего, с чем я встречался раньше, не только в смысле глубины, но и по самой сути… Я словно беседовал со вторым пророком Исайей”.

Эйнштейн рассказывал о странах, где ему довелось жить. Как правило, его симпатии к странам оказывались обратно пропорциональными их размеру. Означает ли это, что ему нравится Англия, спросил Сноу. Да, Англия ему нравилась. Она немного походила на Голландию, которую он очень любил.

Почему же вы не остались в Англии после бегства из Германии?

– Ну уж нет!

– Отчего же?

– Ваш стиль жизни прекрасен, – громко рассмеялся Эйнштейн, – но он не для меня.

Сноу спросил, что он имеет в виду, и Эйнштейн ответил, что в первый день по приезде в Англию его привезли в загородное поместье, где был дворецкий и все щеголяли в строгих костюмах и вечерних платьях. Потом он долго работал в английском колледже Крайст-Чёрч – весь городок был буквально наполнен дворецкими и вечерними платьями. Похоже, англичане, сказал Эйнштейн, только и делали, что меняли наряды. Сноу возразил ему, но Эйнштейн не стал слушать и продолжил свои рассуждения. Слышал ли Сноу немецкое слово Zwang? Оно означает, объяснил Альберт, принуждение в самом широком смысле, принуждение в любой форме: интеллектуальной, эмоциональной, социальной. Он хотел жить без этого “цванга”.

Их разговор длился много часов; наконец Сноу заметил, что небо темнеет. “Эйнштейн говорил об условиях, которые способствуют творческой жизни. Он сказал, что согласно его опыту творческий процесс не может принести плодов, когда человек несчастен. Он едва ли способен представить себе физика, который сделал бы прекрасную работу в таком состоянии. Или композитора. Или писателя”.

“Это его суждение показалось мне странным и неожиданным”.