Во время так называемого “тайного” пребывания Эйнштейна в Англии Локер-Лэмпсон организовал визит к нему модного скульптора Джейкоба Эпштейна, попросив изготовить бюст своего гостя.

Сеансы позирования проходили в хижине. Она не была идеальной студией – не в последнюю очередь потому, что большую часть пространства занимал громадный рояль, и скульптору приходилось работать в тесноте. Кроме того, в хижине не хватало света. Эпштейн попросил охранников снять дверь, чтобы стало светлее, на что те с сарказмом спросили, а не хочет ли он снять еще и крышу. “Пожалуй, я был бы не против, – вспоминал позже Эпштейн, – но не решился попросить их об этом, поскольку эти «ангелы-хранители» Эйнштейна, кажется, и так были не слишком довольны моим вторжением в убежище профессора”[332]. Встала и другая проблема. “Я работал по два часа по утрам, и на первом сеансе профессор сидел в облаке такого густого табачного дыма от своей трубки, что я ничего не видел. На втором сеансе я попросил его курить только в перерывах”.

Когда и эта проблема решилась, сразу стало понятно, что скульптору и профессору хорошо вместе. Эйнштейн был само дружелюбие. Он шутил, а в перерывах развлекал Эпштейна игрой на скрипке или на пресловутом рояле. Он рассказал Эпштейну о попытках нацистов дискредитировать его работу с помощью сотни профессоров, которые в своих публикациях ругали теорию относительности. Альберт заметил, что, случись ему допустить ошибку, одного профессора, обнаружившего ее, было бы более чем достаточно. Он также поделился с Эпштейном своими размышлениями по поводу того, насколько углубилось у него ощущение своего еврейства из‐за действий Гитлера.

Эпштейн был харизматичным и красивым мужчиной. Одевался он как типичный художник: носил берет и просторный темный костюм, который явно был ему велик. У него был звучный и сильный голос, причем говорил он с легким польским акцентом, унаследованным от родителей. Вскоре Эпштейн завоевал расположение охранников, и к последнему дню его пребывания в хижине они всей компанией пили вечером пиво.

Эйнштейн оказался для скульптора прекрасной моделью. В то время ему уже стукнуло пятьдесят, слава еще не тяготила его, он терпеливо позировал почти любому, кто хотел написать его портрет, и такое занятие стало для него привычным. Эпштейн был вполне доволен процессом работы.

Эйнштейну явно было уютно в свитере, растрепанные волосы развевались по ветру. В его взгляде были доброта, ирония, глубина. Это сочетание нравилось мне. Он напоминал стареющего Рембрандта… Эйнштейн наблюдал за моей работой с каким‐то наивным удивлением и, казалось, чувствовал, что я делаю что‐то правильное.

Эпштейн и правда создал удачную скульптуру. Бронзовый бюст его работы считается одним из лучших портретов Эйнштейна. Он грубо вылеплен, лицо Эйнштейна покрыто морщинами, образованными глубокими бороздами и хребтами. Он напоминает Рембрандта, каким тот предстает на автопортретах, хотя Рембрандт на них часто выглядит уставшим от жизни и смирившимся с тем, что потерпел поражение, тогда как Эйнштейн у Эпштейна едва заметно улыбается уголками рта. Скульптору удалось передать интеллект великого ученого, и, что важно, он понял: способность радоваться – неотъемлемая черта характера Эйнштейна.