Поскольку Джим Ходж, редактор Фрин Теннисон Джесси, не мог гарантировать ей доступ на суд над Кристи в Олд-Бейли, она обратилась ко всем, кто только мог помочь. Первый зал суда, где обычно проходили крупные процессы, был закрыт на ремонт после бомбардировок времен войны, и Джесси знала, что во втором зале еще меньше места, чем в первом. Она написала сэру Норману Биркетту, судье Апелляционного суда, и спросила, сможет ли он предоставить ей место¹. Биркетт был известным адвокатом по уголовным делам и выступал судьей на Нюрнбергском процессе над нацистскими военными преступниками. Фрин ни разу с ним не виделась, но недавно он назвал ее сборник эссе о преступниках «Убийство и его мотивы» «классическим» произведением, которое проливает свет на «одно из темных мест в жизни нашей страны».

К облегчению Фрин, Биркетт быстро написал ответ, пообещав ей место в зале суда. «Я давно восхищаюсь вашей писательской деятельностью, – сказал он, – и непременно позабочусь, чтобы вам зарезервировали место в Олд-Бейли, когда состоится суд над Кристи». Он добавил, что сможет точно подтвердить это, только когда будет назначен день суда. Для подстраховки Фрин написала еще и Дереку Кертису-Беннетту, барристеру Кристи, спрашивая, сможет ли он договориться о месте для нее. Помимо него она попросила еще и своего остеопата обратиться с той же просьбой к хорошо ему знакомому адвокату из графства Суррей.

Фрин решила хотя бы мельком взглянуть на Кристи в магистратском суде². Она слышала, что патологоанатом Фрэнсис Кэмпс, которому, как известно, нравились суды над убийцами, должен был выступить в этом суде на слушаниях, которые должны были возобновиться в грядущую среду. «Мне говорили, что Кэмпс сияет лицом, – написала она Джиму Ходжу, – и говорит “восхитительно, восхитительно”, потирая руки». Даже медицинские свидетели по этому делу, судя по всему, относились к происходящему как к развлечению.

Джоанна, секретарша Фрин, отвезла ее 29 апреля из Пэр-три-котидж в Клеркенуэллский магистратский суд на своем «Даймлере» с открытым верхом. Джоанна была опытным шофером: во время войны она водила кареты «Скорой помощи» и боевые машины для африканской пустыни в составе организации «Йомены первой помощи» (First Aid Nursing Yeomanry). На Фрин она начала работать в 1950 году, ей тогда был 41 год, она состояла в разводе и впоследствии вышла замуж за лондонского корреспондента нидерландской газеты, с которым жила в районе Хэмпстед.

Кристи у здания суда вновь ждала большая толпа. Он со всех сторон закрыл голову газетой, выходя из полицейского фургона в сопровождении шести рослых полицейских, и в этом кольце людей он двигался полуприсев, пока его вводили внутрь.

С помощью Джоанны Фрин пробралась в здание. На лодыжке у нее была большая повязка из крепдешина, которую она называла «Алиби Альф» – этот аксессуар отвлекал внимание посторонних от того, что она почти ничего не видит: если она шла медленно или путалась в дверном проеме, то надеялась, что эту неуклюжесть припишут ее травме ноги. Она была полна решимости сохранить свое плохое зрение в тайне ото всех за пределами своего дома Пэр-три-котидж.

В зале суда Фрин наблюдала, как Кристи поднимается на крошечную скамью подсудимых в своем изящном синем костюме в полоску³. Ей показалось, что он никогда в жизни не выглядел таким интеллигентным. «Тем не менее, – говорила она, – я видела и чувствовала в нем чудовище».

Бернар Тюссо, праправнук мадам Тюссо, также присутствовал в зале суда, чтобы сделать заметки и наброски для восковой модели Кристи, которую он готовил для своего музея на Бейкер-стрит. Его сопровождала Вера Блэнд, специалист по прическам музея мадам Тюссо. Гарри Проктер наблюдал за происходящим с мест для прессы. В тот момент он был так близок к Кристи, как только мог.

В то утро магистрат заслушал показания нескольких человек, которые были знакомы с последними жертвами Кристи – Ритой Нельсон и Гекториной Макленнан.

Доктор Дороти Саймерс, медработница сети ресторанов «Джей Лайонс», показала, что в январе она обследовала Риту Нельсон и обнаружила, что та находится на двадцать четвертой неделе беременности.

– Это та самая девушка? – спросил адвокат обвинения, протягивая фотографию Нельсон.

– Возможно, – ответила доктор Саймерс, – но я не очень ею интересовалась и не запомнила ее отчетливо.

Во время обеда Кристи принесли в камеру еще одно блюдо от анонимного друга. На этот раз Фрэнсис Росс продал фотографию этого блюда в газету «Дейли миррор»: на подносе лежала жареная баранина, мятный соус, печеный и вареный картофель, горох, капуста, два пирога с фаршем и два пирожных с кремом.

Пока доктор Кэмпс давал показания о телах, осмотренных им в Кенсингтонском морге, Кристи потеребил свои очки, наклонился вперед и начал делать пометки.

Патологоанатом сказал, что перед удушением каждая из трех женщин, чье тело нашли в нише, была отравлена угарным газом, а наличие в их телах спермы позволяет предположить, что в момент смерти они были изнасилованы. По его словам, ни угарный газ, ни сперма не были обнаружены в теле Этель Кристи. И добавил без всякой необходимости: «Она была довольно толстой женщиной. У нее была большая грудь».

Кэмпс показал, что большинство жертв были завернуты: Этель во фланелевую простыню; Кэтлин Малони в одеяло, обвязанное вокруг лодыжек носком, Рита Нельсон – еще в одно одеяло, обвязанное вокруг лодыжек пластмассовой проволокой. На гениталиях у них были матерчатые пеленки, а лица были закрыты: у Этель – наволочкой; у Кэтлин – куском ткани, закрепленным на шее при помощи чулка; а у Риты – окровавленным полотенцем. Возможно, Кристи заворачивал тела, чтобы их было легче тащить по полу, но цель маскировки лиц была неясна: возможно, он не хотел, чтобы женщины смотрели на него.

Кристи не обернул тело Гекторины Макленнан, но перевязал ее запястья платком. Вертикальные царапины на спине и ягодицах показывали, что убийца тащил ее по неровной поверхности.

Пока Кэмпс говорил, Кристи смотрел на него, и на его лице иногда возникало озадаченное выражение. Время от времени он зевал.

* * *

Убийства, совершенные Кристи, похоже, вдохновляли подражателей. В воскресном номере газеты «Пикториал» от 26 апреля сообщалось, что Джон Хаскейн, тридцатидевятилетний портье отеля, носивший очки в роговой оправе, разыскивается за убийство Грейс «Бэбс» Даррингтон, проститутки из района Бейсуотер, которую нашли задушенной нейлоновым чулком⁴. Во вторник их видели вместе в пабе на Прайд-стрит, а отпечатки пальцев Хаскейна были обнаружены на пивной бутылке в квартире убитой женщины. В понедельник он сдался полицейскому на площади Пикадилли-серкус со словами:

– Я хочу, чтобы вы меня арестовали. Должно быть, случившееся в Бейсуотере моих рук дело. Я увидел свое имя в газете.

Его отправили в тюрьму Брикстон дожидаться суда.

Газета «Пикториал» продолжала публиковать фотографии, которые Гарри получил от Фрэнсиса Росса⁵. В том же номере от 26 апреля газета показала Кристи в его саду, заросшем штокрозами, с котом Томми на плече и собакой Джуди у ног. В газете также было опубликовано письмо, которое Кристи написал в тюрьме Брикстон 8 апреля, в свой пятьдесят четвертый день рождения. Он сообщал Фрэнсису Россу, что «очень рад побыть в одиночестве, чтобы немного успокоиться, поскольку я все еще в некотором замешательстве и оцепенении». По его словам, он чувствовал бы себя лучше, если бы у него были яблоко, несколько конфет и сигарет.

На снимке в «Пик» от 3 мая Кристи в возрасте около десяти лет позирует со своим отрядом бойскаутов в городе Галифакс. Он выглядел серьезным, послушным ребенком, как и впоследствии выглядел преданным мужем. Самые шокирующие преступления века были совершены не наглым юнцом вроде Кристофера Крейга, а бывшим хористом и бойскаутом, верно служившим своей стране в качестве солдата и полицейского. Кристи не принадлежал к новой волне неуправляемых хулиганов, он казался типичным представителем поколения, которое порицало таких подростков.

Сотрудник министерства внутренних дел, увидев фотографии в «Пикториал», раздраженно заметил, что будто бы каждый знакомый Кристи продает материалы о нем в газеты⁶. Он посоветовал тюремному начальству пресечь любое дальнейшее общение между Кристи и Фрэнсисом Россом.

Начальник тюрьмы Брикстон принял строгие меры. Он запретил Россу посещать тюрьму и уволил охранника, который передал информацию о Кристи в «Дейли миррор», родственную «Пикториал» газету. Он вызвал к себе заключенных, которые были дружны с Кристи, и спросил их, что он им рассказывал и просил ли их связаться с прессой, когда они выходили под залог. Он допросил и самого Кристи, чтобы узнать, кто финансирует его защиту и поддерживает ли он контакт с какой-либо газетой. Кристи бесхитростно ответил, что адвокатские услуги ему назначил брат и ни о каких других договоренностях он не знает.

* * *

На последнем заседании в Клеркенуэллском магистратском суде – в среду, 6 мая, – Гарри наблюдал, как Дерек Кертис-Беннетт ведет перекрестный допрос детектива сыскной полиции по фамилии Гриффин, который занимался расследованием убийств на Риллингтон-плейс⁷. Кертис-Беннетт, учитывая, что Кристи признался в убийстве Берил Эванс, попросил этого детектива подтвердить, что тела Берил и Джеральдины были найдены в паре метров от ниши, где были обнаружены другие три тела по этому делу.

– Да, – ответил Гриффин. – Они находились через стену друг от друга.

– Они были связаны?

– Да, связаны.

– С учетом всего этого, – сказал адвокат Кристи, – следует, что если государственные обвинители вынесли верное заключение в обоих случаях, то в одном доме проживало два душителя?

– Да.

– И два человека, которые связывали и убивали людей? Причем связывали одинаково?

– Да.

Когда заседание завершилось, магистрат сообщил Кристи, что передает его дело в Центральный уголовный суд Олд-Бейли по обвинению в убийстве Этель Кристи. Королевские прокуроры, которые могли одновременно рассматривать только одно обвинение в убийстве, выбрали преступление, по которому у них было больше всего доказательств того, что Кристи действовал с расчетом. Магистрат спросил Кристи, есть ли ему что сказать. Тут Кертис-Беннетт резко поднялся с места.

– Он не признает себя виновным, – сказал адвокат, – оставляет за собой право на защиту и не приводит никаких доказательств.

Сразу после слушания Кертис-Беннетт отвел Гарри в камеру суда, чтобы встретиться с Кристи⁸. Они пробыли вместе всего минуту. Гарри пожал руку Кристи и почувствовал ту же влажную хватку, которую запомнил при их встрече в 1949 году, – одновременно вялую и настойчивую, «с рывком, похожим на движения рептилии». Он понял, что, возможно, не он использует Кристи, а Кристи может заманивать его в ловушку.

– Я хочу узнать лишь одно, – сказал Гарри, – но это очень важно. Это вы убили мисс Эванс и ее дочь? Если вы скажете правду, так будет лучше для всех.

– Миссис Эванс – да, – ответил Кристи, – у меня был с ней роман.

Он отвернулся и добавил:

– Но не девочку.

Это был первый случай, когда Кристи заявил о своих сексуальных отношениях с Берил Эванс, хотя несколько людей уже предполагали это. Роберт Хукуэй, местный торговец мебелью, сообщил полиции, что, по его мнению, эти двое спали вместе, и что Этель знала об этом⁹. 26 апреля в Скотленд-Ярд пришло анонимное письмо от женщины, которая рассказала, что в сентябре 1949 года Берил предупредила ее, чтобы она не вела никаких дел с Кристи. Берил сказала ей, что Кристи был хитрым, «очень плохим человеком», который платил всего пять шиллингов за секс.

Кристи рассказал Кертису-Беннетту, что на протяжении всего слушания чувствовал себя совершенно спокойно, его не задевали все перечисленные там «гнусные подробности». Кертис-Беннетт на это ответил, что это, возможно, и к лучшему – отсутствие эмоций идет только на пользу версии защиты о невменяемости Кристи.

Тюремные охранники отвезли Кристи обратно в тюрьму Брикстон, где ему предстояло содержаться до летних заседаний в Олд-Бейли.

* * *

На следующий день Гарри отправился в командировку к Средиземному морю, чтобы взять интервью у знатной англичанки, которая вышла замуж за красавца с Корсики¹⁰. Газета «Санди Пикториал» часто публиковала сюжеты об иностранцах, и этот сюжет играл на увлечении читателей отношениями, которые развиваются наперекор социальному классу, национальности или расе возлюбленных. Перед отъездом на Корсику Гарри посоветовал солиситорам защиты ходатайствовать об эксгумации тел Берил и Джеральдины. Он надеялся, что новое вскрытие подтвердит заявление Кристи о том, что тот убил Берил. Возможно, патологоанатомы смогут сопоставить некоторые лобковые волосы из жестяной банки с волосами убитой или установить, была ли она убита тем же образом, что и женщины, чьи тела были найдены в марте: в 1949 году могло остаться незамеченным, что Берил была отравлена газом, как более поздние жертвы Кристи, или что в момент смерти она подверглась сексуальному насилию.

Рой Артур обратился в министерство внутренних дел с просьбой разрешить эксгумацию тел Берил и Джеральдины Эванс, а также попросил генерального прокурора предоставить адвокатской конторе «Клифтонс» фотографии и отчеты о вскрытии 1949 года¹¹.

Материал Гарри с Корсики под названием «Девушка из района Мейфэр выходит замуж за рыбака» был опубликован на первой полосе «Пикториал» от 10 мая 1953 года. Несмотря на красоту острова, Гарри не насладился поездкой, потому что отчаянно хотел решить вопрос с убийствами в семье Эвансов до суда, который должен был состояться в июне. Он призвал Роя Артура усилить давление на Кристи.

– Заставьте этого человека признаться в убийстве девочки, – сказал он Артуру. – Честное слово, я прошу об этом не ради газетной статьи. Мы с вами должны узнать правду.

Было крайне важно доказать, что Кристи убил Джеральдину, ведь именно за это убийство повесили Тима Эванса. Гарри хотел, чтобы справедливость, наконец, восторжествовала. Кроме того, он стремился очистить свою совесть за дело Эванса и оправдать тактику, с помощью которой он получал информацию о Кристи.

Министерство внутренних дел, чтобы избежать обвинений в сокрытии фактов, в среду, 13 мая, дало согласие на эксгумацию тела Берил и ее дочери.

В то воскресенье полиция предоставила прессе фотографии двух женщин, чьи тела были найдены в саду дома десять. Жертв опознали как Рут Фюрст, еврейскую беженку из Австрии, и Мюриэл Иди, работницу фабрики из района Патни. Газета «Пикториал» опубликовала их снимки 17 мая. «Знаете ли вы этих женщин?» – спрашивала газета у своих читателей.

* * *

Незадолго до рассвета в понедельник, 18 мая, четверо мужчин на кладбище Ганнерсбери начали раскапывать могилу Берил и Джеральдины Эванс¹². Они работали за брезентовым экраном, при свете дуговых ламп и факелов, чтобы их не было видно из окон домов, выходивших на территорию кладбища. Погода в то утро была теплой, а трава была усеяна маргаритками. Гробовщики и могильщики, которые проводили захоронение в декабре 1949 года, были там же, чтобы подтвердить расположение гроба. Он был зарыт вторым на этом участке, на глубине метра под землей.

За этим процессом наблюдали представители Кристи – солиситор Рой Артур, психиатр от стороны защиты доктор Хобсон и патологоанатом от стороны защиты доктор Кит Симпсон, а также назначенные государством патологоанатомы доктор Кэмпс и доктор Дональд Тир. Кэмпс, Симпсон и Тир были самыми известными патологоанатомами своего времени, в прессе их иногда называли «три мушкетера».

Доктор Тир, проводивший вскрытие Берил и Джеральдины Эванс в 1949 году, обнаружил синяки на лице Берил, ее левой икре и левом бедре. Он также заметил повреждение на ее влагалище, которое могло быть нанесено в момент смерти, однако адвокат Тима Эванса посоветовал барристеру не упоминать об этом в суде: «Дело достаточно ужасно, – написал солиситор Джеффри Фриборо в своем резюме, – и без отвратительных предположений такого рода, которые могли бы быть сделаны присяжными»¹³.

Как только могильщики подняли на поверхность гроб Берил и Джеральдины, они слегка приоткрыли его, чтобы вышли вредные газы. Затем гроб был доставлен в Кенсингтонский морг, где патологоанатомы осмотрели тела – Джеральдина лежала поперек матери, накрытая саваном, – и взяли образцы кожи, ногтей и волос. Они также извлекли половые органы Берил, чтобы исследовать их на предмет повреждений и следов спермы. Полицейский фотограф сделал снимки.

Тела и их части затем были возвращены в гроб, на который установили новую крышку из вощеного и полированного вяза, закрепили ее латунными болтами и вернули на кладбище, чтобы заново похоронить с наступлением темноты.

* * *

В среду, 20 мая, доктор Десмонд Керран из больницы святого Томаса – психиатр, который осматривал Тима Эванса в 1950 году, – посетил Кристи по поручению министерства внутренних дел. Доктора попросили определить, вменяем ли подсудимый.

Керран отметил, что Кристи говорил низким голосом, который становился очень тихим, когда ему приходилось отвечать на сложный вопрос¹⁴. Он сказал доктору, что отравил газом и задушил Берил Эванс, потому что она хотела умереть. Он размышлял о том, что ждет его после суда: смерть через повешение, заключение в тюрьму Дартмур, или – что ему нравилось больше – в больницу для умалишенных.

– Я слышал, что люди там счастливы, – сказал он. – Там хорошее лечение, и это то, чего мне хочется.

По словам Керрана, Кристи легко начинал плакать, особенно при любом упоминании о жене. Он описывал пабы как «ужасные места», а мастурбацию – как «ужасное дело». Рассказывая о том, как он познакомился с одной из своих жертв, он говорил: «Мы выпили по маленькой чашке чая», – показывая при этом ее размер с помощью большого и указательного пальцев. Доктор Керран был потрясен самодовольством Кристи и его напускной благопристойностью. По его словам, подсудимый вызвал у него такую неприязнь, как ни один из тех, с кем ему доводилось беседовать.

Доктор Джон Мэтисон, главный врач тюрьмы Брикстон, тоже остался не в восторге от Кристи: по его словам, рядом с ним по коже начинали бегать мурашки¹⁵. Он рассказывал, что Кристи иногда был раздражителен, иногда хитер и угодлив. Рассказывая о своем детстве, он сообщал особенно противоречивую информацию. Во время их первой беседы Кристи назвал своего отца алкоголиком; спустя шесть недель он сказал, что Эрнест Кристи вообще почти не пьет. Он заявлял доктору, что был любимым ребенком своей матери. Мэтисон узнал, что в 1952 году Кристи провел три недели в больнице Ноттинг-Хилла, страдая от сильной диареи и боли в спине, и что врачи, заключив, что его состояние было психосоматическим, направили его в психиатрическую больницу на юге Лондона.

Когда Мэтисон спросил Кристи о его сексуальном опыте, тот сообщил, что у него всегда были трудности с эрекцией. Юность он провел в Галифаксе, и там, по его словам, «девушки считали меня слишком медлительным, так как я только и делал, что обнимался с ними. В конце концов мне удалось совершить половой акт. Я никогда не мог делать это стоя, как хотели некоторые девушки, но все удавалось, если мы лежали на траве». Кристи рассказал, что у них с Этель не было полового акта ни в первые три года их брака, ни в последние три. По его признаниям, он не испытывал гомосексуального влечения, у него никогда не было ночных семяизвержений и он никогда не мастурбировал. «Говоря о своей сексуальной жизни, он был нерешителен и не казался откровенным», – отметил Мэтисон. Он провел тест на коэффициент интеллекта, по результатам которого Кристи набрал сто двадцать девять баллов, что намного выше среднего показателя в сто баллов (Тим Эванс, которого Мэтисон обследовал в 1949 году, набрал очень скромные шестьдесят пять баллов).

Кристи намекнул Мэтисону, что у него есть кое-какие сведения об убийствах.

– Мне кажется, в голове что-то есть, но я не могу это разобрать, – сказал он. – Вроде бы складывается картинка, а потом, прежде чем все прояснится, все снова перемешивается. Голова начинает болеть, когда картинка проясняется, и это как раз мешает довести дело до конца. Я знаю, что-то там есть.

Мэтисон в своих записях отметил, что Кристи был послушным заключенным: «Наводит порядок на своем прикроватном столике с тщательной аккуратностью. Сохраняет весь пепел от сигарет в течение недели». Кристи хвастался доктору своими успехами в шахматах и домино, а также утверждал, что очень популярен среди других мужчин здесь.

В тюремной камере он был крайне высокого мнения о себе¹⁶.

– Полагаю, ни один человек, когда-либо находившийся в этом отделении, не имел большего списка обвинений или большего количества преступлений, – с гордостью говорил Кристи одному из заключенных, который впоследствии продал эти сведения газете «Эмпайр ньюс». – Я, наверное, первый человек в стране, которого обвиняют в четырех убийствах.

Похоже, он был доволен масштабами освещения дела в прессе – подробными репортажами о слушаниях в магистратском суде, снимками на страницах «Пикториал».

– Смотрите, сколько места я там занимаю, – говорил он, листая газеты. – Ни у одной кинозвезды не было такой популярности. Моя слава затмевает Хэйга и Невилла Хита.

Его тюремный товарищ советовал ему не быть таким легкомысленным:

– Если будешь продолжать в том же духе, то получишь по полной. Нельзя так легкомысленно относиться к убийствам. Неважно, помнишь ты их или нет, нельзя насмехаться над ними.

Кристи в ответ на это сердито повернулся к нему и спросил, кто он такой, чтобы указывать ему на то, как себя вести.

– Я воспитан, – надменно ответил он, – и это больше, чем я могу сказать о некоторых людях здесь.

Время от времени Кристи предавался жалости к себе.

– Целая толпа против меня, – сетовал он. – Они воспринимают все слишком серьезно. Они не понимают меня, вот в чем беда.

Однако он был уверен, что ему не грозит смертная казнь.

– До скорого, Джордж! – сказал он заключенному, которого отправляли в больницу для душевнобольных Бродмур по причине невменяемости. – Давай не будем прощаться навсегда, потому что еще встретимся.

Он легко общался с охранниками, одному из них рассказал, что, служа в военном резерве полиции, закрывал глаза на деятельность проституток Вэст-Энда, которые в ответ хорошо «проводили с ним время» ¹⁷.

По словам источника «Эмпайр ньюс», Кристи вел себя с новоприбывшими обходительно и по-светски, предлагая им закурить и предсказывая, какой срок они получат.

– Ты получишь полгода, дружище, – сказал он одному молодому человеку.

Когда Джона Хаскейна, обвиненного в удушении Грейс Даррингтон в районе Бейсуотер, отправили в тюрьму, Джон сказал Кристи, что ему повезло, ведь он убил так много женщин, что это повышает его шансы на признание невменяемости. В таком деле, с завистью отметил Хаскейн, действует принцип «чем больше, тем лучше».

Однажды Кристи заметил в шкафчике более молодого заключенного стопку женских фотографий. Поскольку в камере не разрешалось пользоваться ножами или ножницами, этот заключенный вырезал их из газет и журналов, аккуратно протыкая булавкой профиль каждого тела. Фотографии полуодетых девушек стали основным элементом популярной послевоенной прессы, особенно в газетах «Пикториал», «Миррор» и их родственном еженедельнике «Ривэли».

– Послушай, мой мальчик, – наставлял Кристи, – в такого рода вещах нет никакого удовлетворения, нужно, чтобы все было по-настоящему.

Он взял в руки одну из фотографий и сдвинул очки на лоб, чтобы рассмотреть ее повнимательнее.

– Должен сказать, – признал он, – она просто сногсшибательна.

* * *

Фрин заметила, что Кристи был «необычайно любознательным существом, привыкшим лезть в чужие дела»¹⁸. Он наблюдал за соседями из парадного окна дома десять, подглядывал через кухонную дверь за жильцами, проходящими по коридору, фотографировал женщин в своей студии, в саду и в спальне.

В фильме «Седьмая вуаль» (1945), который, по словам Гарри Проктера, был любимым фильмом Кристи, несколько мужчин пытаются подчинить себе пылкую молодую пианистку¹⁹. Опекун женщины, которую играет Джеймс Мейсон, требует, чтобы она не выходила из дома и подчинялась его правилам. Портретист требует, чтобы она сидела неподвижно, как статуя, пока он ее рисует. Врач вводит ей наркотики, чтобы выведать ее секреты. Кристи взял на себя все эти роли: благодетеля, который заманивал девушек деньгами, одеждой и выпивкой; фотографа, для которого они позировали; доктором, который одурманивал их.

Тем временем он научился быть почти невидимым. Кристи был «прекрасно замаскирован для людей, среди которых он жил, – пишет Фрин. – Его аккуратная, но поношенная одежда имела совершенно защитный окрас. Окружающие почти не замечали, как он приходил и уходил. Он мог быть одним из многих тысяч людей, которые каждый день выходят из поездов метро или автобусов». После того как его поймали, он прятал свое лицо от фотографов, поджидавших его в судах и полицейских участках. Его отличительной чертой стали очки в роговой оправе по рецепту Национальной службы здравоохранения, которые защищали его глаза и одновременно обостряли зрение.

Фрин и сама была «любознательным существом»²⁰. В детстве ее упрекали за любопытство. Однажды, когда она спросила у матери, как куры несут яйца, та накинулась на нее, заявив, что у нее всегда был скверный ум и теперь она лишний раз доказывает это, желая узнавать о скверных вещах. Для Фрин изучение преступлений было способом удовлетворить свое любопытство, перейти границы допустимых для женщины тем. Дело Кристи дало ей прекрасный повод – идеальное прикрытие, – чтобы углубиться в нечто крайнее неприятное.

В своем романе «Прижмись и подгляди» Фрин описала восторг девочки, когда мальчик на детской площадке разрешил ей заглянуть в игрушечный раек, который сам смастерил, – картонную коробку с двумя отверстиями для глаз, обставленную внутри миниатюрными фигурками. Сцена в коробке была «одновременно удивительно реальной и совершенно неземной, – писала Фрин. – Там все было не того размера: ребенок был больше взрослого, утка больше лошади, птица нависала с неба на нитке, словно облако. Это был безумный мирок, миниатюрный, с безумными пропорциями, но источающий странное очарование. Стенки и крышки коробки придавали райку то ощущение дистанции, которое рама придает картине, перемещая ее куда-то в другое пространство». Ей довелось увидеть эту тайную, личную, почти запретную сцену.

Героиня романа Фрин с удовольствием заглядывала в чужие дома, особенно когда «шторы были отдернуты и можно было заглянуть в комнату; увидеть угол стола, а возможно, и сидящих за ним». С такого расстояния «она могла представить себе все, что происходит в этих странных полых оболочках, называемых домами, которые днем выглядели такими солидными; она могла почувствовать себя частью любой драмы, которая там разыгрывалась».

Хотя Фрин была родом из семьи среднего класса, далекой от убожества Риллингтон-плейс, она воспитывалась в атмосфере враждебности и обмана. Ее отец Юстас, племянник поэта и лорда Альфреда Теннисона, был тоскливым, мрачновато-романтичным человеком. Он женился на Эдит Джеймс, когда ему было тридцать три, а ей девятнадцать. У них было три дочери: в 1887 году родилась Стелла, в 1888 году родилась Фрин, крещеная под именем Уинфрид, а в 1891 году родилась Эрминтруда, но умерла в младенчестве. Юстас был настоятелем церкви в Саффолке, его обеспечивали родители жены, а многие прихожане не одобряли его склонность к благовониям, цветам, музыке и поэзии. В 1891 году, больной и измученный, он отказался от служения. «Его болезни не дали никакого названия», – писала Фрин.

Возможно, Юстаса ожидал скандал, потому что после его отставки Эдит отказалась снова делить с ним постель, «оскорбление с высоты своего религиозного отношения, – загадочно пишет Фрин, – сочеталось с оскорблением ее сексуальной природы», – и четырехлетнюю Стеллу отправили жить к родителям Эдит, которые не позволили Юстасу переступить порог их дома. Он путешествовал по миру в поисках новой должности священника, находя работу в Кейптауне, на островах Гернси и Цейлон. Фрин и ее мать поселились в нескольких пригородных виллах.

Фрин была фанатично привязана к матери, опасаясь, что в противном случае разделит судьбу своих сестер: одна умерла, другую отдали на воспитание бабушке и дедушке. Но Эдит была капризна и порой жестока.

– У тебя сегодня мерзкое дыхание, – говорила она Фрин. – Не наклоняйся надо мной, ради всего святого!

Она отшатывалась от прикосновений дочери:

– Почему ты не заботишься о своих руках? – говорила она. – У тебя кожа как у крокодила.

«Я, конечно, страстно любила свою мать, – вспоминает Фрин, – ведь ребенок не может жить в эмоциональном вакууме, – пока она не сделала такую любовь невозможной благодаря своему нраву». Эдит перенесла овариотомию в 1904 году, когда Фрин было шестнадцать, и с тех пор стала вести себя как «изверг». Фрин не осмеливалась никому рассказывать о том, что делала ее мать, – она думала, что ей все равно не поверят. Но она стала «ужасно бояться» ее.

Если Фрин увидела в Редже Кристи что-то от своей матери – холодность, вспыльчивость, жестокость, – то, возможно, увидела в нем и что-то от своего отца.

Когда Юстас жил у Фрин в Лондоне после Первой мировой войны, он любил гулять в Кенсингтонских садах, если стояла хорошая погода, и после возвращения с прогулок рассказывал дочери, как ему нравится смотреть на маленьких девочек, бегающих в своих черных чулках. Однажды, согласно автобиографическому роману Фрин «Алебастровая чаша» (The Alabaster Cup), она вернулась домой в конце выходных и обнаружила, что отец пригласил одну из этих девочек в дом и показал ей французские книжки с изображениями обнаженной женской натуры. Он объяснил девочке, что эта «натура – самое прекрасное, что есть в мире, что Бог никогда не создавал ничего прекраснее обнаженной женщины». Дочь предупредила его, что такое поведение может стать причиной шантажа.

«Папа сел, будто оглушенный, – писала Фрин. – Его поблекшие, но по-прежнему прекрасные голубые глаза были полны ужаса, красивый арабский профиль склонился на грудь, серебристые волосы выделялись на голове словно нимб».

– Мое дорогое дитя, – сказал он. Должно быть, у тебя был очень неудачный опыт, раз тебе пришло в голову нечто подобное? Я никогда в жизни о таком не слышал.

Однако он согласился больше не приглашать маленьких девочек на чай.

Фрин вспоминала, с какой страстной сентиментальностью к ней обращался отец. «Твоя любовь сделала мой короткий визит очень счастливым, – писал он ей вскоре после ее свадьбы с Тотти. – Быть так близко к тебе, обнимать, говорить с тобой так серьезно и в то же время с такой любовью! Неудивительно, что я считаю эту близость между отцом и дочерью величайшим удовольствием в мире». Он благодарил Фрин за то, что она старалась «дать мне счастье, которое должно было прийти из другого источника». Фрин говорила, что Юстас был человеком, «очень нуждавшимся в демонстративной привязанности».

В 1950-х годах она призналась двоюродному брату, что сексуальная жизнь отца «была, пожалуй, самой неуравновешенной из всех, о ком я когда-либо слышала». За его поверхностным благочестием, как и у Реджа Кристи, скрывались порочные порывы.

Фрин лишь смутно понимала, что происходит в ее семейном доме, ощущая боль и ярость матери, позор отца. Для нее, как и для других людей, очарованных Кристи, изучение убийств на Риллингтон-плейс могло быть способом вернуться в дом, где случилось что-то плохое и странное, только на этот раз в качестве внимательного детектива, а не растерянного ребенка.