Фрэнсис Стелофф сидела за столом в своем алькове в глубине магазина «Готэм». Покупатели, явившиеся ее искать – а ее всегда кто-то искал, – натыкались на многочисленные столы, заваленные книгами, или на кошек, названных именами писателей. Даже если им удавалось прорваться мимо пушистого Торнтона (Уайлдера) и миновать огромный стол с «малотиражными журналами», пройти по лабиринту редких и первых изданий, полки с которыми простирались вверх, вниз и перегораживали проход, оставить позади раздел экспериментальной литературы с башнями книг, поднимавшимися от самого пола, полюбоваться покосившимися живописными портретами, рисунками и фотографиями Джойса, Паунда, Вулф и О’Нила, которыми были увешаны все стены, добраться до книг по кино и театру, а затем проследовать мимо любимого раздела Стелофф – комнаты, под завязку набитой томами по религии и философии, – они все равно могли не заметить ее, хрупкую женщину с холодными голубыми глазами и кудрявыми седыми волосами, сидевшую в окружении заметок, папок, конвертов, писем, списков почтовых адресов, скрепок, чеков, банковских выписок, каталогов, канцелярских резинок, гранок и чашек с нарезанной дыней (она любила фрукты). Но если им все-таки удавалось ее найти, она отдавала им должное, вставала и находила нужную книгу.

Фрэнсис Стелофф, собственно, и была книжным магазином «Готэм». А книжный магазин «Готэм» был Фрэнсис Стелофф. Благодаря ей, а также писателям и читателям, собиравшимся в «Готэме», магазин стал локомотивом книжной культуры. По словам редактора одного академического журнала, не склонного к преувеличениям, «ни один американский книжный магазин не сделал столько для продвижения экспериментальной современной литературы», как «Готэм». А Норман Мейлер писал, что, несмотря на огромную популярность, «Готэм» оставался «одним из последних книжных, где можно было найти литературу, а не коммерческое чтиво».

А еще «Готэм» был домом – в буквальном смысле. Стелофф жила над магазином в квартире на третьем этаже, часто спала на балконе под открытым небом и спускалась по лестнице, заколов пучок карандашом (она никогда не придавала значения укладкам). Больше чем дом, больше чем магазин – «Готэм» можно было назвать музеем, художественной галереей, кушеткой психотерапевта, кабинетом растрепанного английского профессора, бабушкиной гостиной и парижским кафе. И все это находилось в одном месте.

Ида Фрэнсис Стелофф, больше известная под именем Фэнни, а в профессиональной среде – как мисс Стелофф, родилась в последний день 1887 года в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк. Ее родители были родом из России, но говорили на идише. Недолго проучившись в школе, она с малых лет занялась торговлей – разносила цветы, предлагая их богатым туристам в отелях и на ипподроме своего родного курортного городка. Ее отец Саймон был неудачливым коммивояжером и скотоводом (однажды на него подали в суд – его коровы бегали по улицам). А еще он любил книги, но читал вслух только сыну. Девочки, по его мнению, этого не заслуживали.

Мать Стелофф умерла, когда девочке было три года, и ее растила злая мачеха. В конце концов она выставила двенадцатилетнюю Фрэнсис из дома. Богатая супружеская пара из Бостона предложила взять ее к себе; мачехе и отцу было все равно. В первый вечер в новом доме в Массачусетсе на ужин подали непрожаренный ростбиф. Стелофф была вегетарианкой. В Бостоне она умирала со скуки, была несчастна, замучилась заниматься домашней работой и есть мясо и наконец сбежала – в этот раз в Нью-Йорк.

Она нашла работу в крупном бруклинском универмаге «Лозерс»: шила корсеты. Накануне Рождества начальница попросила ее помочь с упаковкой подарков в книжном отделе. После праздников Стелофф стала умолять разрешить ей остаться в книжном, и в качестве компромисса ее назначили продавщицей в отделе журналов. Девушка обрадовалась, пока не обнаружила, что за работу платили гроши (семь долларов в неделю). Но вскоре ей предложил работу начинающий книгопродавец Теодор Шульте, и она согласилась. Шульте предстояло стать гигантом «книготорговых рядов», а Стелофф была его ученицей и с головой погрузилась в торговлю подержанными книгами. «Тогда я поняла, что моя профессия будет связана с книгами», – вспоминала она.

Десять лет она переходила из одного книжного в другой. Работая в книжном отделе на третьем этаже вашингтонского универмага «Каннз», научилась торговать уцененными бестселлерами и поняла, что терпеть не может торчать на третьем этаже, а в универмагах нет атмосферы «настоящего книжного». (Книжного отдела Марселлы Ханер в «Маршалле Филде» тогда еще не существовало.)

Она устроилась на новое место – в «Макдевитт-Уилсонз» в Нью-Йорке, где смогла обзавестись опытом работы в маленьком магазине в высококонкурентной среде. Потом она перешла к их главным конкурентам – «Брентанос». В книжном магазине на Пятой авеню Стелофф отвечала за кулинарный отдел и вскоре поняла, что не хочет этим заниматься. (В «Готэме» никогда не продавали кулинарные книги.) За обедом она продолжала самообразование и охотилась за скидками в магазинах подержанных книг на Четвертой авеню.

В декабре 1919 года Стелофф, которой исполнился тридцать один год, заприметила пустующее помещение почти на первом этаже («три ступеньки вниз и пригнуться»). Она начала мечтать. Лавируя среди автомобилей, которых тогда на стылых нью-йоркских улицах было еще совсем мало, она поспешила в отель «Астор» к сестре, работавшей кассиром. Спросила: не открыть ли ей свой книжный магазин? Сестра ответила, что нет. Тогда Стелофф задала тот же вопрос одному из своих коллег из «Брентанос», Дэвиду Моссу. Тот тоже ответил «нет».

Но на самом деле Стелофф не нуждалась в чужом одобрении. И решила, что готова, имея в своем распоряжении всего сотню долларов, еще сотню в военных облигациях[37] и небольшую библиотеку старых книг. 1 января 1920 года в относительно спокойный вечер – тогда уже начали вводить сухой закон – Стелофф отпраздновала день рождения и с помощью друзей погрузила в повозку книги, мебель и печатную машинку. Лошадь отвезла весь этот скарб с Шестнадцатой улицы на Западную сорок пятую, где Стелофф ждал ее собственный книжный магазин.

Магазин книг и предметов искусства «Готэм» занимал крошечное помещение, что было неплохо, так как сначала вся коллекция Стелофф умещалась в двух книжных шкафах, стоявших по обе стороны камина у дальней стены, причем книги были повернуты обложками наружу. Она расставила на каминной полке безделушки и повесила на стены принадлежавшие ей картины. Ей хотелось, чтобы магазин казался «жилым», и она сняла квартиру этажом выше. «Готэм» находился в полуквартале от Бродвея, и изначально посетителями Стелофф были актеры, декораторы, гримеры и режиссеры. Книготорговцы предупреждали ее, что «актеры не читают», и через несколько месяцев она заподозрила, что это правда. Но постепенно посетителей прибавилось: как правило, они заходили по вечерам после спектаклей и в основном чтобы пообщаться. Стелофф решила продлить рабочие часы до полуночи. Так ее магазин стал местом, куда творческие люди приходили поговорить о творчестве. Ей тоже была неприятна мысль о книжном магазине как о сугубо коммерческом предприятии.

На третьем году жизни «Готэма» арендодатель велел Стелофф освободить помещение. «Я хотела сдаться, – вспоминала она, – но любовь к книгам оказалась сильнее». В 1923 году у нее еще были основания для оптимизма. Экономика переживала подъем. Бейб Рут и «Нью-Йоркские янки» только что выиграли чемпионат мира по бейсболу. И новое помещение нашлось – всего в паре кварталов от старого, на Западной сорок седьмой улице. Над магазином тоже имелась свободная квартира; на меньшее Стелофф была не согласна. Новая улица была застроена маленькими домами с лужайками. Народу было немного.

Именно здесь к «Готэму» пришла популярность. Стелофф убрала из названия упоминание «предметов искусства». Теперь это был книжный магазин «Готэм»; снаружи висела вывеска с лозунгом: «Здесь рыбачат мудрецы» – и изображением трех рыбаков в лодке, забрасывающих удочки.

Новое помещение оказалось просторнее. Здесь хватило места и для поэзии, и для экспериментальной литературы; эти жанры находились в новом разделе «Модерн». Стелофф понимала, что молодые представители литературного авангарда, уставшие от «скучного буржуазного искусства, его сексуального ханжества и удушающей атмосферы патриархальной семьи, грубой коммерции и жестокой классовой эксплуатации» и обратившиеся к новым литературным формам, которые развивались в Европе и в Гринвич-Виллидж, хотели бы, чтобы им выделили отдельное место.

Большинство издателей не интересовались экспериментальной литературой, но «Готэм» заполнил этот пробел. В 1920-е годы Стелофф напечатала 1350 экземпляров «Анафемы – молитвы об отрицании», небольшого сборника эссе Бенджамина де Кассереса. Юджин О’Нил написал предисловие и назвал де Кассереса «слишком абстрактным» для мейнстрима. В «Готэме» были только рады всему «слишком абстрактному».

Настоящим центром притяжения «Готэма» стал тайный садик на заднем дворе. Кондиционеров тогда еще не было, и, зная, как любят ее посетители бывать на свежем воздухе, где можно «ослабить воротник, покурить, пожевать и расслабиться» (сама Стелофф никогда не курила, не жевала и не расслаблялась), она превратила пустой и унылый задний двор в оазис с цветущими кустами, клумбами и сиренью, носившей имя Уолта Уитмена. В саду тоже были книги: они лежали в зеленых ящиках наподобие тех, что можно встретить в парижских букинистических магазинах.

Во время медового месяца Стелофф смогла увидеть очаровательные французские книжные своими глазами. В июне 1923 года она вышла за Дэвида Мосса, с которым когда-то работала в «Брентанос». Тот переехал в квартиру над «Готэмом» и стал партнером Стелофф по магазину. Хотя позже Стелофф признавалась, что никогда не была влюблена и «не чувствовала себя миссис», она все равно вышла за Мосса, еврея-вегетарианца. В Париже она сразу же направилась в знаменитый магазин Сильвии Бич «Шекспир и компания». Так началась многолетняя дружба двух главных книготорговок по обе стороны Атлантического океана.

«Сезон охоты на книги в Нью-Йорке начинается, когда мисс Стелофф открывает сад, – писал Кристофер Морли. – Внезапно, как стих или эссе рождается в уме, за дверью книжного магазина “Готэм” возникает уютная обитель любопытства». Морли покупал у Стелофф книги, писал аннотации для ее каталога и сочинял стихи о просроченных книжных счетах. («О славный книголюб, если не сможешь сразу / Ты счет весь оплатить, будь добр / Разбей его на части и постепенно / Выплачивай свой долг несчастному книготорговцу».) Морли обожал этот сад, и его стараниями тот стал центром притяжения нью-йоркского литературного сообщества. С поощрения Стелофф писатель приводил друзей, приносил текилу, бутерброды с мягким сыром и джемом и устраивал посиделки за кованым столиком под зонтом. В день его рождения в мае Стелофф закатывала пирушку, отмечая открытие сада и начало сезона. Торжества начинались с церемонии «установки зонта».

Садик и сам магазин привлекали богемную публику. Здесь бывали Чарли Чаплин, Рудольф Валентино и Марта Грэм. Стелофф разрешала Грэм брать на дом дорогие альбомы по искусству, и в благодарность та иногда помогала в магазине, в том числе однажды стояла за кассой (но так и не научилась ей пользоваться) и провела много часов, упаковывая книги в бумагу (пакетов тогда не было). В 1928 году, когда танцовщице понадобилось арендовать бродвейский театр для дебютной постановки, Стелофф одолжила ей тысячу долларов.

Бизнес процветал, а вот личная жизнь Стелофф не клеилась. В 1930 году ее браку пришел конец; впрочем, тот был обречен с самого начала, ведь именно Мосс советовал ей не открывать книжный магазин. Стелофф страдала и хотела скорее обо всем забыть. По итогам бракоразводных переговоров магазин остался ей, и она стала его полноправной владелицей.

Даже без мужа она продолжила вести бизнес, хотя книготорговцами тогда становились преимущественно мужчины. Женщины больше читали, чаще работали библиотекарями и продавщицами в универмагах, но владелиц собственных книжных было не так уж много. Стелофф всеми силами старалась продвигать писательниц и выделила им почти все место на витрине.

Впрочем, с наступлением Великой депрессии, последовавшей за экономическим бумом 1920-х, когда продажи книг росли в среднем на 10 процентов в год, с невероятными трудностями столкнулись книгопродавцы обоих полов. Особенно тяжело пришлось сегменту дорогих альбомов по искусству и первых изданий – а они, собственно, и приносили доход «Готэму». К 1935 году на банковском счету Стелофф осталось тридцать шесть долларов. Бывало, что за весь день никто не ничего не покупал.

Еще хуже дела обстояли у писателей. Многие голодали. Стелофф создала Фонд помощи писателям, выделявший деньги перспективным молодым авторам (без необходимости их возвращать). Фонд протянул недолго; оказалось, что писателей, нуждавшихся в деньгах, гораздо больше, чем тех, кто готов пожертвовать средства.

Одним из получателей фонда был Генри Миллер, частенько пользовавшийся щедростью Стелофф. Так, однажды он попросил разрешить одной «очаровательной и грациозной гречанке» прийти в магазин и выбрать несколько книг «за его счет», хотя на его счету уже висел огромный долг. А в другой раз попросил Стелофф позвонить женщине и передать, что он думает о ней, и оставил для нее несколько журналов в «Готэме». Он добавил: «Но передай это только ей и никому другому! Ее муж, как я знаю, очень ревнив». Потом он обратился к ней с просьбой помочь ему раздобыть «несколько термосов и маленькую тележку», добавив, что ему «также пригодился бы топорик или небольшой тесак». Стелофф повесила в магазине объявление и поставила под ним ведерко, чтобы люди кидали монеты. Из чувства признательности Миллер даже предложил ей стать крестной матерью его дочери, но потом решил ее «не беспокоить».

Бывало, Миллер обращался к ней с просьбами на грани криминала. В 1939 году в Париже он предложил ей двадцать первых изданий «Тропика Рака» и пятнадцать – «Черной весны». Они договорились, что Стелофф заплатит двести долларов за всю партию, но сделка застопорилась. Поскольку в США обе книги запретили из-за скабрезного содержания (некоторые цензоры причисляли их к порнографии), Стелофф предложила обойти цензоров и нанять французского посредника. Вместо этого Миллер отправил книги напрямую в «Готэм», и их задержали на таможне. Стелофф удалось договориться, чтобы книги переправили в Мексику, где в то время отдыхали ее друзья; потом они провезли их через границу контрабандой.

Однажды в магазин зашел молодой человек и спросил, нет ли у Стелофф «Тропика Рака». Она спросила, зачем ему книга. Юноша ответил, что пишет по Миллеру курсовую. Стелофф удовлетворил такой ответ; она достала экземпляр из-под прилавка и протянула студенту «пропуск в подполье», как он позднее выразился. Этим студентом был Барни Россет-младший; впоследствии он основал свое издательство «Гроув Пресс» и начал выпускать «Тропик Рака», «Любовника леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса и другие скандальные произведения. Но в конце 1930-х годов «Готэм» был одним из немногих мест, где можно было купить книги Миллера. Впрочем, Стелофф продавала их не всем, а лишь тем, кто сумел доказать, что действительно хочет их прочитать.

В то время неприятности с властями были для «Готэма» обычным делом. Летом 1928 года Джон Самнер из Нью-Йоркского общества борьбы с пороком устроил в магазине облаву и конфисковал несколько сотен книг. «Готэму» предъявили обвинение в нарушении общественной морали, особо выделив шесть «непристойных» книг, включая «Улисса» Джеймса Джойса. В то время Стелофф еще была замужем за Моссом, и тот не захотел подавать встречный иск. Супруги заплатили штраф – 250 долларов.

После ухода Мосса в 1930 году Самнер раздобыл книжный каталог «Готэма» и выдвинул против Стелофф новые обвинения. В этот раз под огонь попали две книги: «Цветы сливы в золотой вазе: приключения Симэнь Цина и его шести жен»[38] и «Сцены турецкого гарема». Стелофф не признала себя виновной. В конце концов судья постановил, что содержание обеих книг невинно. Тогда Стелофф начала работу над новым книжным списком, включив в него все книги, которые Самнер хотел запретить. На следующий год в каталоге появилась целая новая категория: книги «с откровенными сценами».

Но Самнер на этом не остановился. 5 декабря 1935 года некий покупатель приобрел в «Готэме» автобиографию Андре Жида «Если зерно не умрет». Через два дня Стелофф арестовали и обвинили в нарушении статьи 1141 Уголовного кодекса Нью-Йорка, запрещавшей распространение «непристойной, порочной, скабрезной, похабной и возмутительной литературы». В защиту Стелофф выступили издатели Жида – «Рэндом Хаус»; они прислали адвоката. Хотя в книге содержались пассажи, описывающие извращения Жида и, по словам судьи, «несомненно являющиеся вульгарными и непристойными», суд постановил, что «каждый человек выбирает, какую книгу читать, как выбирает друзей». Поскольку книга не представляла собой «грязи ради грязи», Стелофф оправдали. (А Андре Жид получил Нобелевскую премию по литературе.)

Можно подумать, что, дважды схватившись со Стелофф и дважды проиграв, Самнер успокоится, но нет. В 1945 году он вернулся и в этот раз пожаловался на витрину. Ее оформил Марсель Дюшан в честь выхода книги Андре Бретона «Аркан 17». Главным украшением витрины служил безголовый манекен в коротком фартуке. Из правого бедра фигуры торчал краник. К удивлению Стелофф, Самнера возмутила не полуголая женская фигура с краном, а постер Роберто Матты, висевший позади и изображавший обнаженную грудь. Позже Стелофф прикрыла ее слюнявчиком с надписью «цензура».

Стелофф противостояла цензорам, так как верила в непревзойденную силу литературы, творчества и свободы самовыражения. В отличие от других книгопродавцев она никогда не стремилась написать великий американский роман. Она довольствовалась ролью книголюба, считала писателей «самыми замечательными в мире людьми» и клялась окружать их заботой. Однажды в «Готэм» заглянул редактор издательства «Викинг»; Стелофф тут же рассказала ему о десятках молодых талантов. Ричард Л. Саймон из «Саймона и Шустера» ушел из «Готэма» с рукописью. Писатели советовались с ней по любому вопросу, в том числе по поводу дизайна обложек («только не черная», говорила она). По сути, «Готэм» был литературным агентством, а Стелофф – его локомотивом. Она писала руководителям издательств и говорила, что издавать, когда и как. Упрекала Беннетта Серфа из «Рэндом Хаус», что тот слишком затянул с переизданием романа Фолкнера «Авессалом! Авессалом!». «Никогда не понимала логику издателей, но мне казалось, что ты не такой, как все, – жаловалась она Серфу. – Будь у меня время, составила бы список издательских грехов». Письма к Серфу она всегда заканчивала одинаково: «Как обычно, с любовью».

Ее любовь к писателям не была безответной. Они ценили ее работу. Когда Конрад Эйкен собирал домашнюю библиотеку для своего дома в Саванне, он купил в «Готэме» сочинения Чехова, Толстого, Достоевского, Киплинга и Троллопа. Э. Э. Каммингс заказал у Стелофф собрание сочинений Рильке с доставкой в Массачусетс. Г. Л. Менкен регулярно приходил за книгами, а когда жил в Балтиморе, заказывал их почтой. (Но приезжал в Нью-Йорк при любой возможности, а однажды завалился в магазин с Теодором Драйзером – оба выглядели так, «будто перебрали пива», – и поставил автограф на Библии, написав «с наилучшими пожеланиями от автора».)

Не только литературные знаменитости заказывали книги почтой. Почтовые заказы составляли большую часть дохода «Готэма». Книги по искусству и театру, редкие и малоизвестные произведения, на которых специализировалась Стелофф, было трудно найти даже в Нью-Йорке; что же говорить об Уичито и Вайоминге.

Одной из знаковых писательниц «Готэма», чьи произведения не так-то просто было найти в других местах, являлась Анаис Нин – автор дневников, очерков и романов, ставших новым словом в литературе. В 1939 году Нин пыталась продать сборник новелл «Зима притворства». Ни одно из американских издательств книгой не заинтересовалось. Тогда Стелофф одолжила Нин сто долларов, и та сама напечатала пятьсот экземпляров сборника на антикварном печатном станке с педальным управлением. Тираж разошелся, а на вырученные деньги Нин купила бумагу для своей второй книги – «Под стеклянным колоколом». Однажды в «Готэм» заглянул литературный критик Эдмунд Уилсон; он обналичивал чеки на кассе. Стелофф вручила ему книгу Нин и велела прочитать. Через несколько дней в «Нью-Йоркере» появилась рецензия: «Мисс Нин сама напечатала книгу и продает ее в магазине “Готэм” на Западной сорок седьмой улице, 51. Хотя бы ради этого стоит туда заглянуть».

«Готэм» также издавал и продавал малотиражные журналы, посвященные экспериментальной литературе и поэзии. Многие из них было трудно найти; их печатали на дешевой бумаге, они выходили нерегулярно и продавались очень маленькими тиражами. К 1940 году в ассортименте «Готэма» было 125 наименований таких журналов. Большинство прекращали свое существование через несколько выпусков, и в книжном каталоге «Готэма» старым выпускам был отведен особый большой раздел. Всего в коллекции «Готэма» имелось несколько десятков тысяч выпусков – больше, чем в любой библиотеке.

Одним из таких журналов был парижский «Переход» – Transition. В США его можно было купить только в «Готэме». В нем печатали фрагменты романа, над которым тогда работал Джойс, – «Поминки по Финнегану». Стелофф давно продавала «Улисса», хотя это было незаконно. «Поминки по Финнегану» вышли в 1939 году, и в «Готэме» закатили роскошную вечеринку по этому случаю, обставив ее как… поминки. «Приглашаем разделить нашу скорбь», – говорилось в приглашениях. Под звуки ирландских волынок гости с угощением и выпивкой в руках выстраивались в очередь к гробу, наполненному книгами.

Издания Джойса и малотиражные журналы стали главными героями юбилейного каталога «Готэма» «Мы, модернисты». (Рабочее название звучало иначе: «Вы называете это безумием, мы – хорошей литературой»; на обложке были изображены рассыпанные орешки с подписью «Стайн», «Джойс» и так далее[39].) В каталоге современные писатели отдавали дань коллегам-модернистам; получился 90-страничный список рекомендуемой литературы, каждое имя в котором внушало благоговение. Да и сам каталог представлял собой образец модернистской литературы. Гертруда Стайн отказалась писать об «индивидуалах» и выбрала для своей рекомендации «индивидуальность»: Париж. Джон Дос Пассос написал об Э. Э. Каммингсе, назвав его «одним из новаторов нашего времени», и представил список из трех десятков его произведений. Эзра Паунд составил биографический очерк Т. С. Элиота («чертовски хороший поэт»); о самом Паунде написал Э. Э. Каммингс («пустим пыль в глаза друг другу и пойдем к черту»). Карл ван Вехтен восхвалял Гертруду Стайн («Стайн звонит в колокольчики, любит плетеные корзинки и носит красивые жилеты»). У писателей имелись требования: так, Каммингс согласился писать для каталога лишь при условии, что никто не станет редактировать написанное и не изменит ни одну букву. Но все вызвались участвовать в создании каталога, потому что уважали друг друга и «Готэм».

Итак, магазин отпраздновал двадцатилетний юбилей, но Стелофф не собиралась на этом останавливаться. Ей было уже за пятьдесят, но она продолжала жить в бешеном темпе, даже когда выбивалась из сил. (Подписывая открытки, Морли называл ее «мисс Фрэнсис Стелофф, которой не нужно так убиваться на работе».) Отчасти она уставала, потому что у нее не было помощников, по крайней мере тех, кому она могла бы доверять. Хорошие сотрудники попадались так же редко, как ценные первые издания, особенно во время войны. «Сколько же я с ними намучилась, – жаловалась она в письме Генри Миллеру в 1944 году. – У меня будто школа, а не книжный магазин». За несколько месяцев у нее успели поработать: продавец, который «никак не мог разлепить глаз», помощница, не способная выучить «даже простейшую вещь», клерк, который «целый день ничего не делал» и, вероятно, подворовывал. Однажды она поместила объявление в «Нью-Йорк Таймс», что ищет помощника. Откликнулись двадцать пять человек. Ей никто не понравился.

Стелофф тоже нравилась не всем. Ее прозвали «надзирателем». Один продавец даже обвинил ее в том, что она ударила его коллегу палкой за нерасторопность. (Видимо, Стелофф стало за это стыдно, и она угостила побитого сотрудника свежевыжатым апельсиновым соком.) Не все покупатели и даже так называемые «друзья магазина» питали к ней теплые чувства. В феврале 1935 года она рассердилась на Гертруду Стайн за то, что та устроила автограф-сессию в «Брентанос», а не в «Готэме». Но она не догадывалась, что с самой первой встречи Стайн прониклась к ней «мгновенной и сильнейшей неприязнью».

Были и те, кто мечтал работать в «Готэме». Теннесси Уильямс устроился к Стелофф, но продержался всего несколько часов. Он явился с опозданием, и оказалось, что он «не умеет заворачивать покупки». Стелофф его уволила. Паркер Тайлер попросил Стелофф дать ему работу и одновременно пожаловался, что она никак не продвигает его стихи. Стелофф резко ответила: «Я пыталась работать с мужчинами, и оказалось, это очень сложно. Мужчины обычно не переносят критику». На самом деле она нанимала мужчин, но опасалась молодых и предпочитала брать на работу опытных и начитанных. Некоторые потом открыли собственные книжные. Ее требования были оправданны: сотрудники книжного магазина должны были разбираться в книгах. Покупатели часто просили что-то посоветовать и, бывало, искали определенную книгу, о которой могли рассказать только в общих чертах.

Продавцы приходили и уходили, но одно оставалось неизменным: магазинный кот. Сначала появился Торнтон (Уайлдер), затем Кристофер (Морли), а через много лет – Пинчон. Животных Стелофф обожала. Поэтому и отказывалась их есть. Литературные коты добавляли уюта; покупатели гладили их, подкармливали и вели с ними беседы.

Стелофф и ее коты были не единственными, кто считал «Готэм» домом. «Она рада всему необычному, некоммерческому и авангардному… Рада всем, кто стоит и часами выбирает книги, – писала о ней Анаис Нин. – Поэтому ее магазин как магнит притягивает малотиражные журналы, редкие издания и уникальных людей в поисках особых книг». В «Готэм» действительно будто тянуло молодых, артистичных, любопытных покупателей, и многие из них не могли похвастаться толстым кошельком. Для них «Готэм» стал школой. Подписавшись на каталоги, они узнавали о новинках модернистской литературы. Знали, что в тренде, а что нет. Даже если ничего не покупали, приходили полистать и почитать и зачастую проводили в магазине долгие часы, просматривая книги и журналы. Но был и другой тип покупателей – начитанные, образованные и… обеспеченные. Сама Стелофф выключала в магазине свет всякий раз, когда выходило солнце, и экономила каждую резинку, скрепку и кусочек веревки.

С ростом популярности книжных клубов и курсов по классике мировой литературы чтением заинтересовался среднестатистический американец. Но «Готэм» по-прежнему специализировался на высоком искусстве и авангарде. Не всякий чувствовал себя комфортно в этом магазине; здесь царила атмосфера закрытого клуба. Среднестатистический читатель боялся задать вопрос и чувствовал себя посетителем велосипедного магазина, который не знает, как заменить покрышку. Тех, кто приходил за бестселлерами, самоучителями или кулинарными книгами, разворачивали и могли даже пристыдить. Да и поиск нужной книги становился непростой задачей. Книги на полках стояли корешок к корешку и были свалены в проходах прямо на полу. Стелофф знала, где что лежит, но посетители терялись. Бывало, она на них рявкала. Она относилась к книгам со священным трепетом и, увидев, как кто-то уронил книгу, выходила из себя. «Не терплю, когда с книгами дурно обращаются, – говорила она. – У книг есть душа».

После окончания Второй мировой войны в 1945 году арендодатель Стелофф отказался продлить аренду. Она подумывала закрыть магазин навсегда. Ей было пятьдесят семь лет, и ее страшила перспектива переезда, поиска нового жилья и помещения для магазина. Но Кристофер Морли и издатель Митчелл Кеннерли запретили ей даже думать о закрытии. Они подыскали неподалеку от старого новое здание, принадлежавшее Колумбийскому университету. Оно не продавалось, но они обратились в университет с просьбой спасти маленькое, но важное литературное учреждение. В благодарность за вклад «Готэма» в литературу Колумбийский университет не только продал Стелофф пятиэтажный браунстоун шириной шесть метров, но и предоставил большую скидку, запросив за дом ту же цену, за которую он был куплен в 1913 году: $65 000.

В 1946 году «Готэм» открылся по новому адресу: Западная сорок седьмая, 41. Новое помещение было в три раза больше старого; фасад первого и второго этажа занимали окна во всю стену. Верхние этажи были слегка утоплены; на третьем, где находилась квартира Стелофф, имелось патио. Стелофф сидела за заваленным бумагами столом в глубине торгового зала, читала в кресле-качалке или дремала в патио и везде чувствовала себя как дома.

Магазин в самом деле казался жилым. У Стелофф было три письменных стола, сплошь заваленных книгами. Один стоял в магазине на первом этаже, второй – в гостиной в квартире наверху, а третий в спальне. В ее квартире книг было не счесть: они стояли в шести книжных шкафах и лежали на полу, на столике рядом с креслом и на овальной столешнице, водруженной на высокие козлы. Коврик для йоги было негде расстелить. Внизу, в новом магазине, продавались новые выпуски малотиражных журналов, редкие и первые издания, подержанная классика и экспериментальная литература, а также книги по кино, театру, религии и философии. Стелофф признавалась, что в детстве ей не хватало книг. Теперь книги ее окружали. Их были тысячи.

Стелофф в своем фирменном фартуке бегала по этажам и спускалась в подвал, где книги и журналы старились, как дорогое вино. Когда Йельский университет[40] взялся за подготовку выставки о Гертруде Стайн, кураторы обратились за редкими изданиями «Трех жизней» именно к Стелофф. Она ничего не списывала и не выбрасывала. Книги стояли на полках и ждали появления своего читателя. Главным принципом успешного коммерческого книжного всегда была частая смена ассортимента. И в 1930-е, и в 2020-е книги стояли на полке в магазине в среднем 125 дней. Смена ассортимента была и остается главным индикатором финансового успеха магазина. Стелофф это не интересовало.

Новое помещение «Готэма» оказалось просторнее, но здесь не было сада. Остались в прошлом прилавки с книгами под открытым небом и долгие разговоры под зонтом. Но Стелофф продолжала устраивать вечеринки, только теперь под крышей, и торжество, о котором впоследствии стали слагать легенды, состоялось вскоре после переезда.

Осенью 1948 года в Нью-Йорк приехала «самая знаменитая из ныне живущих литературная семья Англии»: Эдит Ситуэлл и ее брат сэр Осберт Ситуэлл. Эдит, называвшая «Готэм» и Стелофф «легендами», с радостью приняла приглашение на книжную вечеринку. Так состоялась встреча, на которой собрались величайшие поэты двадцатого века и была сделана одна из самых знаменитых фотографий в истории литературы. Писатели – а многие из них до этого никогда не встречались – говорили о работе. Вино лилось рекой. Элизабет Бишоп вспоминала, что это было «похоже на вечеринку в поезде метро», куда «зачем-то явились репортеры журнала “Лайф”». Все хотели попасть на общую фотографию, но репортеры «Лайф» настояли, чтобы на ней были только поэты. Но как понять, кто является поэтом, а кто нет? Чарльз Генри Форд заявил, что Гор Видал не является. Видал не согласился – и, как бы там ни было, попал в кадр, потому что «поэты спотыкались о длинные провода и отталкивали друг друга локтями». «Решили, что у мисс Мур[41] слишком большая шляпа, но она отказалась ее снять. Оден[42] был одним из немногих, кто, кажется, искренне наслаждался переполохом. Чтобы попасть в кадр, он забрался на стремянку, где над нашими головами громко и весело комментировал происходящее». Стелофф, благодаря которой все они оказались здесь, стояла за камерой в платье с индийским узором.

«Готэм» продолжал устраивать книжные вечеринки (с картофельными чипсами и бочковым пивом), лекции и выставки на втором этаже. Он также стал штаб-квартирой Общества Джеймса Джойса – группы энтузиастов, которые читали Джойса, писали о нем и обсуждали все, что было связано с его произведениями. А вот сама Стелофф, что удивительно, никогда его не читала. Она предпочитала Гурджиева, Ганди и Тагора. Но Джойса горячо поддерживала и всячески продвигала. Именно она предложила организовать Общество Джойса в 1947 году. Со временем число его участников увеличилось до нескольких сотен; они устраивали лекции, чтения и дискуссии, в которых участвовали академики, писатели и даже комик Зеро Мостел. В этом обществе состояла Сильвия Бич, хозяйка парижского магазина «Шекспир и компания», и в отличие от большинства платила членские взносы в размере трех долларов в год.

Вечеринки и мероприятия лишь добавляли Стелофф работы, которой и так было слишком много. У хрупкой женщины ростом полтора метра начался ишиас. В худшие дни она описывала работу в магазине как «сущий ад». Она рано вставала, спускалась вниз, распечатывала почту, собирала заказы, писала письма, обналичивала чеки в Национальном банке Чейза, подметала лестницу и тротуар, а зимой чистила снег лопатой, вытирала пыль, открывала магазин и сразу принималась обслуживать покупателей, ставила книги на полки, стояла за кассой, заворачивала покупки в бумагу, высматривала воришек и давала указания бухгалтеру, клерку и курьерам.

К ней часто заглядывали знаменитости. «Приходил Торнтон Уайлдер, как всегда, улыбчивый и обаятельный», – писала она в дневнике 1 ноября 1949 года. Как-то зашел Ричард Райт и сообщил, что его некоторое время не будет в Нью-Йорке: он уезжает во Францию. Стелофф по уехавшим не скучала. На самом деле она почти никуда не выходила и даже обедала в магазине. Ненавидела, когда в рабочее время ей звонили, потому что «мыслями была в зале». После закрытия иногда сама разносила книги по адресам, читала рукописи и рецензии. Вечером могла сходить посмотреть киножурнал в соседний кинотеатр или послушать лекцию заезжего индийского гуру, а потом шла домой (то есть в «Готэм») и ложилась спать, чаще всего уже после полуночи.

Работы было невпроворот; счета накапливались. Готовясь принять Ситуэллов, она искала рабочего, чтобы тот починил неисправную печь; это обошлось ей в тысячу долларов. Стелофф отчаянно нуждалась в помощниках и, когда ей уже перевалило за шестьдесят, наконец нашла Филипа Лаймана, худощавого мужчину в очках, который стал управляющим «Готэма».

Наконец она смогла съездить в отпуск. Она побывала в гостях у своей подруги и покупательницы Джорджии О’Киф – та заказывала у Стелофф альбомы по искусству по почте. Но даже в отпуске в Нью-Мексико Стелофф продолжала работать. Она съездила навестить Фриду Лоуренс, писательницу и вдову Д. Г. Лоуренса, чьи книги продавались в «Готэме» всегда, даже когда были запрещены. Стелофф издала переписку Лоуренса. По дороге О’Киф и Стелофф попали в аварию. Стелофф сломала правое запястье.

Но даже это не остановило локомотив: Стелофф все так же продолжала спускаться и подниматься по лестнице и продвигать литературную контркультуру. Аллен Гинзберг, недолго проработавший в «Готэме», теперь мог увидеть свои произведения в разделе литературы битников. (Он посылал Стелофф открытки к Пасхе – они были евреями.)

В 1953 году поэт Лоуренс Ферлингетти открыл в Сан-Франциско книжный магазин «Сити Лайтс», ставший неофициальным центром культуры битников. Как и «Готэм», «Сити Лайтс», расположенный в трех тысячах миль от Нью-Йорка, начал публиковать книги, которые больше никто не хотел издавать, в частности «Вопль» и другие стихи Гинзберга. Формально Стелофф и Ферлингетти считались конкурентами, но они подружились. Обсуждали новых перспективных авторов. Когда Стелофф предложила Ферлингетти сборник стихов на реализацию, тот ответил, что такая дорогая книга (два доллара) «здесь [в Сан-Франциско] продаваться не будет». Стелофф все равно отправила ему книгу, и Ферлингетти заказал еще пять. Вскоре он снова обратился к ней за советом: когда решил издать свою любимую книгу «Странная жизнь Ивана Осокина». Стелофф тоже оказалась поклонницей Успенского.

«Готэм» по-прежнему привлекал богему. Сценарист и кинорежиссер Элиа Казан приходил сюда за произведениями Д. Г. Лоуренса, Ричарда Райта и Оскара Уайльда. В 1962 году здесь состоялась презентация книги Сальвадора Дали. После вечеринки, устроенной для Марианны Мур, на которой присутствовал Лэнгстон Хьюз, Мур позвонила Стелофф, но не для того чтобы поблагодарить ее, а чтобы пожаловаться на проблемы с сантехникой. Стелофф тут же отправила к ней своего клерка.

«Готэм» стал настолько известен, что в 1965 году один из вопросов в кроссворде в «Чикаго Дейли Ньюс» звучал так: «Готэм» мисс Стелофф. Ответом был «книжный магазин». В том же году Стелофф получила награду за заслуги Национального института искусств и литературы и приз – тысячу долларов. Она написала Джуне Барнс и настояла, чтобы та разделила с ней премию; лучше использовать эти средства для поддержки писательницы, чьи книги вызывали у читателей «бесконечную благодарность», чем «для покупки одежды или оплаты счетов».

Покупатели по-прежнему ценили ее индивидуальный подход. Одна дама из Огайо прислала благодарственное письмо и чек на сто долларов за «прекрасное обслуживание», хотя приходила в магазин несколько десятилетий назад. Писатель и профессор английского языка Джеймс Дики благодарил «Готэм» за «литературное образование»: не библиотеку, не колледж и не университет, а книжный магазин. «Пока существует “Готэм”, не все потеряно», – писал он.

Дики написал это в 1965 году. А совсем скоро «Готэм» не то чтобы перестал существовать – он стал другим. В 1967 году 79-летняя Стелофф продала бизнес.

Новым владельцем стал давний клиент «Готэма», заказывавший книги почтой: Андреас Браун, которого все называли просто Энди, 34-летний библиофил из Калифорнии с шапкой каштановых волос. Стелофф хотела, чтобы «Готэм» ее пережил, а в Энди увидела человека, который сможет взять на себя бразды правления, хотя он был совсем на нее не похож. Браун был хорошо образован, хотя так и не завершил обучения в Стэнфордской юридической школе. Он вращался в интеллектуальных кругах и имел репутацию эксперта и амбициозного исследователя. Он был намного аккуратнее Стелофф.

Юристы подготовили документы. Оформление сделки заняло почти весь день. Здание осталось за Стелофф; она сдала его Брауну в аренду и сохранила квартиру за собой. Она также продолжила работать за своим столом в алькове как своего рода «почетный продавец» и получала за это зарплату. Теперь ей не надо было сводить дебет с кредитом и вести переговоры с пожарными инспекторами, которые постоянно отчитывали ее из-за слишком плотного нагромождения книг на маленькой площади. «Я все еще чувствую, что это мое детище, – говорила она. – Но Энди – прекрасный отчим».

Отчим, владелец, опекун (хотя роль опекуна теперь перешла к самой Стелофф) – как его ни назови, Браун внес в работу магазина существенные изменения. Он установил кондиционеры, построил кабинет без окон в глубине зала для себя, потому что не хотел быть на виду у покупателей. Расширил штат и попытался навести порядок. Стелофф относилась к нововведениям неодобрительно. Марселла Ханер отдавала предпочтение аккуратным выкладкам на открытых столах, чтобы посетители могли свободно изучать книги; Стелофф предпочитала книжные джунгли, где любые находки были случайными, зависели от удачи и вызывали у ищущего внезапную радость. Сотрудникам и посетителям ее метод нравился больше. «Чем больше я пытался все упорядочить, – вспоминал Браун, – тем сильнее они жаловались».

Браун переехал в квартиру на пятом этаже, а на втором устроил художественную галерею. В 1971 году он провел выставку Энди Уорхола: журналы художника продавались в «Готэме» с 1969 года. В марте 1968-го Стелофф побывала на одной из знаменитых вечеринок Уорхола на «Фабрике». 81-летняя Стелофф стояла рядом с Ультрафиолет[43] и прочими суперзвездами Уорхола, молодыми авангардными актерами, режиссерами, поэтами и художниками.

Хотя «Готэм» переехал в респектабельный район Мидтаун, где его окружали ювелирные магазины, у него сложились дружеские отношения с зарождающейся панк-культурой. Магазин продвигал работы поэтессы, художницы и певицы Патти Смит. На заре своей карьеры Смит работала в книжном магазине «Скрибнерз», заглядывала в «Готэм» в обеденный перерыв и шла прямиком в раздел поэзии. В 1973 году «Готэм» опубликовал ее сборник стихов «Уитт», а в 1977-м – тонкую книжечку «Ха! Ха! Гудини!». Смит идеально подходила под формат «Готэма»: перспективная молодая поэтесса с экспериментальными философскими стихами.

При Брауне в 1970-е произошли и другие перемены. Это десятилетие было отмечено финансовым кризисом, резким сокращением сферы социальных услуг и общей атмосферой упадка. На Рождество Браун выставил на продажу винтажные елочные игрушки и собрал огромную кассу. Другим источником прибыли стало сотрудничество с Эдвардом Гори, автором-иллюстратором книг в жанре хоррор, действие которых происходило в викторианскую эпоху и эдвардианский период. Гори обратился к Стелофф, когда был еще никому не известным художником, и попросил взять его книги на реализацию. Она согласилась, но продавались они так себе. Браун же пришел в восторг от чикагского художника, активно взялся за продвижение его книг и посвятил им отдельный каталог. Вскоре в продажу поступили календари и футболки с рисунками Гори. Художник признавался, что Браун устроил целое «кустарное производство» на основе его работ. Но когда ближе к концу жизни Гори попросили назвать его героев, он не упомянул Энди Брауна. Он назвал имя Фрэнсис Стелофф.

К концу 1970-х годов Стелофф решила все-таки продать здание, но при условии, что «Готэм» останется на прежнем месте, а она сможет жить в своей квартире. Она решила предложить сделку Брауну и отдать вырученные средства (около миллиона долларов) организации «Американские друзья Еврейского университета»[44]. Но ее уговорили пожертвовать здание Еврейскому университету, пообещав, что Браун потом сможет его выкупить. Стелофф согласилась и, как выяснилось, совершила глупость. Как только владение перешло к Еврейскому университету, тот пошел на попятный и стал искать покупателя, который предложит больше денег. Стелофф пришла в ярость и подала в суд, положив начало судебному процессу, который длился десять лет.

Тем временем книжный бизнес шел своим чередом. Стелофф продолжала каждый день ходить на работу, хотя ей уже перевалило за восемьдесят. В «Готэм» заглядывали Сэмюэл Беккет, Сол Беллоу, Дж. Д. Сэлинджер (знаменитый отшельник ходил за покупками в универмаг «Блумингдейлз», но бывал и в «Готэме»), Джон Апдайк, Вуди Аллен и Жаклин Кеннеди-Онассис.

На столетний юбилей Стелофф в «Готэме» устроили грандиозную вечеринку. В галерее на втором этаже расположили коллекцию артефактов, принадлежавших Стелофф и иллюстрирующих историю «Готэма» – по сути, историю ее жизни. Пришел мэр Нью-Йорка Эд Коч. Президент Рейган прислал письмо с поздравлениями, подчеркивая вклад Стелофф в американскую культуру. Книготорговцы, которых обычно изображали уткнувшимися в свои книги, редко заслуживали признания за то, что помогали формировать культурный ландшафт.

В поисках новых источников дохода Браун скупал библиотеки и литературные архивы известных писателей, например Трумена Капоте и Теннесси Уильямса, и распродавал их поштучно. Он также коллекционировал исторические открытки. (Стелофф считала это глупостью.) В 1989 году он продал свою коллекцию открыток (двадцать одну обувную коробку) Исследовательскому институту Гетти за $620 000. Деньги понадобились ему на покупку здания, ведь тяжба Стелофф и Еврейского университета наконец подошла к концу. Брауну разрешили выкупить здание.

Вскоре после заключения сделки в апреле 1989 года в возрасте 101 года Фрэнсис Стелофф умерла. До последнего дня она продолжала работать и получать зарплату. В день ее смерти «Готэм» закрылся, но всего на один день.

Браун продержался все 1990-е, хотя бизнес, который никогда не был особенно выгодным (главной ценностью «Готэма» было само здание), столкнулся с новыми сложностями. К счастью для «Готэма», ему никогда не приходилось конкурировать с крупными сетевыми книжными вроде «Барнс энд Ноубл». Но с появлением интернета, «Амазона» и особенно интернет-аукционов возникла конкуренция на рынке первых изданий, редких и необычных книг.

В 2004 году Браун продал здание за $7,2 миллиона. Стелофф когда-то заплатила в 110 раз меньше. «Готэм» снова переехал в новое помещение – на Восточную сорок шестую улицу. Но это было уже не то. На самом деле, после смерти Стелофф все было уже не то.

В 2006 году жизнь магазина подошла к концу. У Брауна образовался большой долг за аренду; арендодатели конфисковали магазин со всем ассортиментом. Все, что Стелофф тщательно собирала на протяжении восьмидесяти семи лет, было распродано с аукциона весной 2007 года, а двери «Готэма» закрылись навсегда.

Праздновали день рождения Уильяма Карлоса Уильямса[45]. Дело было в 1958 году в роскошной квартире в Верхнем Ист-Сайде. Стелофф сидела в окружении литературных гигантов. На ней было броское платье с узором из китайских иероглифов. Ее спросили, что они значат. Она не знала; не догадывалась даже, что это китайский. Рядом оказался профессор филологии; он перевел надпись: «Тот, кто слишком сильно к чему-то стремится, никогда этого не получит».

Стелофф никогда не стремилась стать человеком, которого бы пригласили на такую вечеринку, или хозяйкой одного из самых значимых книжных магазинов в мире, которому предстояло изменить ход американского литературного процесса и жизнь многих покупателей, читателей и авторов. Ее влияние простиралось далеко за пределы ее собственного существования и жизни «Готэма». Произведения Джеймса Джойса со временем вошли в школьную программу; Генри Миллера стали считать не порнографом, а гением (хотя некоторые причисляли его и к первым, и ко вторым). Поэтические сборники Патти Смит вошли в список бестселлеров. Дневники Анаис Нин теперь продаются во всех сетевых книжных. Возможно, всем этим литературным событиям просто суждено было случиться, а может, все это – заслуга Фрэнсис Стелофф и «Готэма». Одно ясно: Стелофф умела сделать так, чтобы нужная книга оказалась в нужных руках в нужный момент.