27 февраля 1937 года Бухарин был арестован. Из тюрьмы написал Сталину 43 письма. Вот, например: «Коба!.. Все мои мечты последнего времени шли только к тому, чтобы прилепиться к руководству, к тебе, в частности... Чтобы можно было работать в полную силу, целиком подчиняясь твоему совету, указаниям, требованиям. Я видел, как дух Ильича почиет на тебе» (14, 190).

Однако ни «дух Ильича», ни сам Коба так и не пришли на помощь «любимцу партии». В итоге «Бухарчик» стал одним из главных фигурантов 3-го Московского процесса, разделив «первенство» с бывшим главой НКВД.

Генрих Григорьевич Ягода (имя при рождении — Генах Гершенович) (1891–1938) родился в Рыбинске, в еврейской семье. Семья Ягоды была связана родственными отношениями с нижегородской семьей Свердловых. Отец Ягоды, Гершен Филиппович, приходился двоюродным братом Мовше Израилевичу Свердлову, отцу Якова Свердлова (1885–1919). Впоследствии Ягода женился на племяннице последнего — Иде Авербах (своей троюродной племяннице).

В 1907 году Ягода примкнул к анархистам-коммунистам. С 1913 года работал на Путиловском заводе, в 1915-м был призван в армию и дослужился до ефрейтора. Осенью 1916 года был ранен, демобилизован и вернулся в Петроград. В 1917 году работал в большевистской газете «Солдатская правда», был участником октябрьского переворота. С 1918 года работал в Петроградской ЧК. В начале 1919-го по рекомендации Свердлова Ф.Э. Дзержинский перевел Ягоду в Москву. C конца 1919-го до конца 1920 года он управляющий делами Особого отдела ВЧК. С 1920-го — член Президиума ВЧК, затем — член коллегии ГПУ. С сентября 1923-го — второй заместитель председателя ОГПУ. После смерти Дзержинского в июле 1926 года ОГПУ возглавил В.Р. Менжинский. С июля 1927 года Ягода начальник Секретно-оперативного управления. Из-за болезни Менжинского именно Ягода фактически возглавил ОГПУ.

В 1930–1934 годах — кандидат в члены ЦК, с 1934 года — член ЦК ВКП(б). Во внутрипартийной борьбе поддержал И.В. Сталина. Руководил разгромом антисталинских демонстраций в октябре 1927 года. 4 августа 1933 года награжден орденом Ленина (за руководство строительством Беломорканала).

В июле 1934 года ОГПУ был преобразован в НКВД СССР. И новый наркомат, и его важнейшую составную часть — Главное управление государственной безопасности (ГУГБ) возглавил Ягода. На этом посту он добился «выдающихся» результатов.

Вот как сам Ягода в своем разговоре с членом ЦК партии А.С. Бубновым (расстрелян 1 августа 1938 года) описал чекистскую практику по вербовке осведомителей: «“Мы можем сделать сексотом кого угодно, и в частности людей, совершенно враждебных советской власти”. — “Каким образом?” — любопытствовал Бубнов. “Очень просто, — объяснял Ягода. — Кому охота умереть с голоду? Если ГПУ берет человека в оборот с намерением сделать из него своего информатора, как бы он ни сопротивлялся, он все равно в конце концов будет у нас в руках: уволим с работы, а на другую нигде не примут без секретного согласия наших органов. И в особенности если у человека есть семья, жена, дети, он вынужден быстро капитулировать”» (1, 200).

В 1935 году Ягоде первому было присвоено звание «Генеральный комиссар госбезопасности».

Однако с началом 1-го Московского процесса Н.И. Ежов принялся «копать» под Ягоду. «Накопал» много, хотя в СССР были озвучены далеко не все обвинения. Так, по данным американского историка Ричарда Спенса, выяснилось, что Ягода даже сумел наладить нелегальные поставки леса из ГУЛАГа в Канаду, прибыль от которых поступала на его счет в Швейцарии.

3-й Московский процесс («Антисоветского правотроцкистского блока») проходил со 2 по 13 марта 1938 года. Подсудимые (пятеро «основных» — А.И. Рыков, Н.И. Бухарин, Н.Н. Крестинский, Х.Г. Раковский, Г.Г. Ягода), секретарь М.Горького и сотрудник ОГПУ П.П. Крючков, врачи Л.Г. Левин, И.Н. Казаков, Д.Д. Плетнев, а также А.П. Розенгольц, В.И. Иванов, М.А. Чернов, Г.Ф. Гринько, И.А. Зеленский, С.А. Бессонов, А.И. Икрамов, Ф.Г. Ходжаев, В.Ф. Шарангович, П.Т. Зубарев, П.П. Буланов, В.А. Максимов-Диковский) обвинялись в измене родине, шпионаже, терроре, вредительстве, подрыве военной мощи СССР, убийстве С.М. Кирова, В.Р. Менжинского, В.В. Куйбышева. Кроме того, Крючков и три врача обвинялись в убийстве М.Горького и его сына М.А. Пешкова, а Бухарин обвинялся в заговоре против советского правительства в 1918 году, направленном на срыв Брестского мира и с намерением арестовать и убить В.И. Ленина, И.В. Сталина и Я.М. Свердлова.

Процесс ознаменовался различными «нестыковками» и незапланированными сценами.

Так, например, на допросе, проводимом Вышинским, Ягода отказался от своих признательных показаний, данных на предварительном следствии.

Американский наблюдатель на процессе отмечал, что Ягода говорил «с такой концентрированной злобой и яростью», что все присутствующие затаили дыхание «в тревоге и ужасе». Когда в допрос вмешался Ульрих, Ягода повернулся к нему и сказал (эта фраза не вошла ни в один официальный отчет): «Вы на меня можете давить, но не заходите слишком далеко. Я скажу все, что хочу сказать... Но... слишком далеко не заходите» (4, Т. 2, 188).

Все были потрясены. Демонический взрыв ярости Ягоды повис в воздухе. Вышинский перестал задавать ему вопросы.

И все же еще одной пикировки прокурора и подсудимого избежать не удалось. Выглядело это буквально так:

«Вышинский: Скажите, предатель и изменник Ягода, неужели во всей вашей гнусной и предательской деятельности вы не испытывали никогда ни малейшего сожаления, ни малейшего раскаяния? И сейчас, когда вы отвечаете наконец перед пролетарским судом за все ваши подлые преступления, вы не испытываете ни малейшего сожаления о сделанном вами?

Ягода: Да, сожалею, очень сожалею...

Вышинский: Внимание, товарищи судьи. Предатель и изменник Ягода сожалеет. О чем вы сожалеете, шпион и преступник Ягода?

Ягода: Очень сожалею... Очень сожалею, что, когда я мог это сделать, я всех вас не расстрелял» (1, 207).

Публика была шокирована. Однако, несмотря на все неувязки, судебный процесс добрался до своего логического финала.

13 марта 1938 года ВКВС СССР признал всех подсудимых (21 человек) виновными. 18 человек, в том числе Бухарин и Ягода, были приговорены к высшей мере. 15 марта 1938 года все они были расстреляны.

Подсудимые Плетнев, Раковский и Бессонов были приговорены к 25, 20 и 15 годам тюремного заключения. Однако все трое были расстреляны 11 сентября 1941 года в Медведевском лесу под Орлом.

Семьи Бухарина и Ягоды были подвергнуты репрессиям.

Первая жена Бухарина, Надежда Михайловна, отправила Сталину три письма в защиту бывшего мужа. В итоге 1 мая 1938 года она была арестована и 9 марта 1940 года расстреляна.

Вторая жена, Эсфирь Исаевна, вместе с дочерью Светланой отреклись от Бухарина еще в 1929 году. Несмотря на это, Эсфирь Исаевна и Светлана были арестованы в 1949 году, приговорены к 10 годам заключения и 5 годам ссылки соответственно. Мать и дочь были реабилитированы в 1956 году.

Третья жена — Анна Михайловна Ларина (1914–1996). 8 мая 1936 года у них с Николаем Ивановичем родился сын Юрий. После ареста Бухарина Анна была отправлена в ссылку в Астрахань. Сын был передан на воспитание в семью тети А.М. Лариной со стороны матери, после усыновления воспитывался под именем Юрий Борисович Гусман. Но этого показалось мало, и 20 сентября 1937 года Анна была арестована. Приговор — 8 лет исправительно-трудовых лагерей.

Один из эпизодов своего заключения Анна Ларина (Бухарина) отразила в своих воспоминаниях «Незабываемое», впервые опубликованных в 1988 году:

«На этот раз надзиратель решил отобрать фотографию моего ребенка, во время предыдущего обыска не отобранную.

— Кто это? — спросил он с такой злобой, будто обнаружил еще одного “заговорщика”.

С фотографии светились глазки моего одиннадцатимесячного малыша. Я его фотографировала после ареста Бухарина в надежде передать Николаю Ивановичу в тюрьму эту фотографию.

— Мой ребенок, — ответила я, чуя недоброе.

— Ах ты сука, — заорал надзиратель, — еще щенка бухаринского с собой таскаешь!

На моих глазах он разорвал единственную оставшуюся мне радость в этой жизни — фотографию сына, плюнул на нее и затоптал грязными сапогами» (6, 44).

И еще из воспоминаний А.Лариной:

«В декабре 1938 года я возвращалась в московскую следственную тюрьму после того, как уже в течение полутора лет находилась в ссылке в Астрахани, различных этапных и следственных тюрьмах и, наконец, в лагере для членов семей так называемых врагов народа в городе Томске, где я вторично была арестована и отправлена в тюрьму.

В то время многих жен крупных военных и политических деятелей вновь вызывали из лагерей в Москву — не для того, чтобы облегчить их участь, напротив, с целью ухудшить ее и тем самым уничтожить лишних свидетелей действительно совершаемых преступлений. Примерно одновременно со мной были вызваны в Москву жены Гамарника, Тухачевского, Уборевича, жена второго секретаря Ленинградского обкома партии Чудова, работавшего при Кирове, — Людмила Кузьминична Шапошникова. Все они впоследствии были расстреляны. Томский лагерь был для меня первым. До своего вторичного ареста я пробыла в нем всего лишь несколько месяцев, там мне пришлось пережить “бухаринский процесс” и расстрел Николая Ивановича. Именно там я особенно остро почувствовала трагедию того времени... Томский лагерь, где содержались около четырех тысяч жен “изменников Родины”, был не единственным, а одним из многих такого типа» (6, 9).

Что же касается Ягоды, то его жена, Ида Авербах, была расстреляна 16 июня 1938 года.

Сын Гарик (1929–2003) после ареста родителей находился в детдомах, принял фамилию матери. В 1949-м был арестован и осужден (реабилитирован в 1960 году). Жил в Ангарске, женился, имел троих детей. Работал инженером в НИИ. После распада СССР репатриировался в Израиль.

6. Лацис

Мартын Иванович Лацис (настоящее имя — Ян Фридрихович Судрабс) (1888–1938) родился в Венденском уезде Лифляндской губернии, в семье латышского батрака. Весной 1905 года вступил в Социал-демократическую партию Латышского края (СДЛК), являлся участником партизанского движения («лесным братом») в Прибалтике во время революции 1905–1907 годов. В 1907 году бежал из Лифляндской губернии, сделав себе паспорт на имя М.И. Лациса. В 1915 году вошел в состав Петроградского комитета РСДРП. В 1917 году — один из организаторов Красной гвардии Петрограда, входил в состав ВРК, непосредственный участник октябрьского переворота.

20 мая 1918 года принят в члены коллегии ВЧК, вскоре возглавил отдел по борьбе с контрреволюцией. В июле 1918 года вместе с командиром красных латышских стрелков И.И. Вацетисом (расстрелян 28 июля 1938 года) руководил подавлением восстания левых эсеров в Москве. С июля по ноябрь 1918-го — председатель ЧК и Военного трибунала 5-й армии Восточного фронта.

Историк С.П. Мельгунов (1879–1956) свидетельствует: «Мы не ведем войны против отдельных лиц, — писал Лацис в “Красном терроре” 1 ноября 1918 года. — Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, — к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии? Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора» (8, 85–86).

9 января 1919 года, участвуя вместе с Я.Х. Петерсом (о нем ниже) в заседании Президиума ВЧК, Лацис утвердил приговор ВЧК в отношении лиц императорской семьи. Согласно этому постановлению, в Петрограде были расстреляны великие князья Николай Михайлович, Георгий Михайлович, Павел Александрович и Дмитрий Константинович.

Позднее, в 1919–1921 годах, Лацис занимал пост председателя Всеукраинской ЧК и лично руководил Киевской ЧК.

Об этом времени писал очевидец — товарищ обер-прокурора Святейшего синода князь Н.Д. Жевахов (1874–1945):

«В Киеве “чрезвычайка” находилась во власти латыша Лациса.

Его помощниками были изверги Авдохин, жидовки “товарищ” Вера, Роза Шварц и другие девицы... Стрельба в цель являлась для этих девиц только шуточной забавой и не возбуждала уже их притупившихся нервов. Они требовали более острых ощущений, и с этой целью Роза и “товарищ” Вера выкалывали иглами глаза, или выжигали их папиросой, или же забивали под ногти тонкие гвозди.

В Киеве шепотом передавали любимый приказ Розы Шварц, так часто раздававшийся в кровавых застенках “чрезвычаек”, когда ничем уже нельзя было заглушить душераздирающих криков истязуемых: “Залей ему глотку горячим оловом, чтобы не визжал, как поросенок...” И этот приказ выполнялся с буквальной точностью. Особенную ярость вызывали у Розы и Веры те из попавших в “чрезвычайку”, у кого они находили нательный крест. После невероятных глумлений над религией они срывали эти кресты и выжигали огнем изображение креста на груди или на лбу своих жертв» (2, 645–646).

Собственно, не противоречат свидетельским показаниям по сути своей и слова самого Лациса, писавшего в своей брошюре, изданной в 1921 году: «Чрезвычайная комиссия — это не следственная комиссия и не суд. И не трибунал. Это — орган боевой, действующий по внутреннему фронту Гражданской войны, пользующийся в своей борьбе приемами и следственных комиссий, и судов, и трибуналов, и военных сил. Он врага не судит, а разит. Не милует, а испепеляет всякого, кто с оружием в руках по ту сторону баррикад и кто ничем не может быть использован для нас» (7, 8).

Еще там же:

«Весь смысл существования Чрезвычайных комиссий состоит в том, чтобы контрреволюцию пресечь, предупредить и уничтожить. Отсюда и вытекает применение определенных репрессивных мер.

Самая радикальная мера — это расстрел. Эту меру приходится применить каждый раз, когда работа контрреволюционеров вылилась уже в открытом вооруженном действии, при обнаружении заговоров, при восстаниях.