25–28 ноября 1934 года в Москве проходил очередной пленум ЦК ВКП(б), на котором присутствовал и Киров. На пленуме было принято постановление по отмене карточной системы «по хлебу и некоторым другим продуктам» с 1 января 1935 года.

Вернувшись в Ленинград, Сергей Миронович должен был выступить по этому вопросу 1 декабря 1934 года во дворце Урицкого (Таврический дворец). Он написал доклад на 67 листах, листы были найдены при Кирове после его гибели, случившейся за 1 час 30 минут до собрания, на котором он и должен был выступать.

О прощании Сталина и обреченного Кирова свидетельствует Алексей Трофимович Рыбин (1908–1998), с 1931 года сотрудник охраны Сталина: «28 ноября закончил работу Пленум ЦК ВКП(б)... Вечером Сталин, мой начальник Смирнов, комиссар Любовицкий и я проводили Кирова на вокзал. Сталин сердечно обнял Сергея Мироновича у двери вагона “Красной стрелы”. А 1 декабря свершилось убийство» (11, 55).

Восстановим последовательность событий.

По-видимому, первую попытку совершить убийство Николаев предпринял еще 15 октября 1934 года. Во всяком случае, в этот день он был задержан охраной возле дома Кирова. В его портфеле были заряженный револьвер и чертеж маршрутов прогулок Сергея Мироновича. Тем не менее по предъявлении партийного билета и разрешения на оружие Николаева отпустили.

О второй попытке покушения в своих воспоминаниях пишет Н.С. Хрущев: «Оказалось, что Николаев незадолго до убийства Кирова был задержан чекистскими органами около здания Смольного, то есть учреждения, в котором работал Киров. Николаев вызвал какие-то подозрения у охраны, был задержан и обыскан. У него обнаружили револьвер. Несмотря на эту улику (а в те времена очень строго относились к этому) и на то, что он был задержан в районе, который особо охранялся, потому что там ходили и ездили члены Политбюро и все руководство Ленинградского обкома и горкома партии, Николаев... был освобожден» (43, 94).

Как мы теперь знаем, в обоих случаях Запорожец, минуя своего непосредственного начальника, сразу докладывал в Москву Ягоде о задержании Николаева. Тот давал команду освободить его.

Помощник Кирова М.В. Борисов (1881–1934), который был в курсе задержаний, возмущался действиями руководства УНКВД, но ему было рекомендовано «не совать нос не в свои дела».

1 декабря 1934 года Николаев вновь появился в Смольном. С тем же самым портфелем, в котором лежали револьвер и записная книжка.

На этот раз все было предусмотрено. Получив пропуск, Николаев благополучно миновал охранников у входа и без помех проник в Смольный. А там в 15 часов началось совещание в кабинете второго секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) М.С. Чудова (1893–1937), на котором присутствовал и Сергей Миронович.

Николаев целый час болтался на запретном для себя этаже и, сидя на подоконнике, поджидал Кирова. В коридоре не оказалось никого из охраны, обязанной дежурить у кабинета Кирова и его заместителей. К тому же буквально пропал сотрудник, который должен был находиться в коридоре совершенно независимо от того, в Смольном Киров или нет (11, 56).

А.Орлов уточняет:

«Там никого не было, кроме человека средних лет, по фамилии Борисов, который числился личным помощником Кирова. В перечне работников Смольного он фигурировал как сотрудник специальной охраны НКВД, однако не имел ничего общего с охранной службой.

Борисов только что приготовил поднос с бутербродами и стаканами чая, чтобы нести его в зал заседаний, где как раз собралось бюро обкома. Заседание бюро шло под председательством Кирова, и Николаев терпеливо ждал. Войдя в зал, Борисов сказал Кирову, что его зовут к прямому кремлевскому телефону. Спустя минуту Киров поднялся со стула и вышел из зала заседаний, прикрыв за собой дверь.

В тот же момент грянул выстрел. Участники заседания бросились к двери, но открыть ее удалось не сразу: мешали ноги Кирова, распластанного на полу в луже крови. Тут же распростерлось тело другого человека, неизвестного членам бюро. Это был потерявший сознание Николаев. Рядом с ним валялись револьвер и портфель. Кроме убитого и убийцы, в коридоре не было ни души» (28, 32).

Итак, убийство произошло в 16 часов 37 минут. Следовательно, Николаев, который «целый час болтался на запретном для себя этаже», проник в Смольный в 15 часов с минутами, уже после начала заседания.

Услышав выстрелы, из кабинета Чудова выбежали «хозяйственник» М.В. Росляков, председатель исполкома Ленинградского городского совета И.Ф. Кодацкий (1893–1937) и другие. Кирова перенесли в его кабинет. Появилась доктор санчасти Смольного М.Д. Гальперина (1903–1966). Пострадавшему стали делать искусственное дыхание, была наложена давящая повязка, введены камфора, кофеин. В Смольный прибыла еще группа врачей, а в 17:40 — известный хирург профессор И.И. Джанелидзе (1883–1950). Заключение медицинских специалистов гласило: «Смерть наступила мгновенно от повреждения жизненно важных центров нервной системы. Патологоанатомическое вскрытие подтвердило это заключение» (20).

Что касается убийцы, то пришедший в себя Николаев начался биться в истерике. Как пишет доктор Гальперина, «он кричал и кричал», и медикам пришлось оказывать ему медицинскую помощь (20).

Арестованный Николаев очень быстро убедился, что стал жертвой чекистской провокации. Вызванный в кабинет Запорожца, он мгновенно опознал в нем «сослуживца» своего «друга».

Несмотря на потрясение, Николаев все же заявил, что доволен удавшимся террористическим актом, так как он открывает эру борьбы с привилегированной кастой партийных бюрократов. Сам разговор закончился следующей сценой: из кабинета Запорожца послышался крик, дверь распахнулась, и «ответственный товарищ» с бледным лицом выскочил в коридор, преследуемый Николаевым с поднятым над головой стулом. Расправе помешали дюжие охранники, дежурившие возле кабинета (28, 34).

Кстати, имя упомянутого «друга» Николаева так и осталось неизвестным. Лишь известно, что пережить самого Николаева ему не удалось.

А что же происходило в эти часы в Москве?

По свидетельству Е.П. Фролова, в 1934 году заведующего Отделом промышленности при ЦК партии, Сталин и Ежов (будущий «сменщик» Ягоды, а в тот момент член ЦК и оргбюро ЦК ВКП(б), ближайшее доверенное лицо Иосифа Виссарионовича) сутки просидели у телефона прямой связи с Ленинградом и после звонка с сообщением об убийстве Кирова практически сразу выехали туда (12, 151–152).

О том моменте, когда в Кремль было сообщено о смерти Кирова (около 18 часов), свидетельствует В.М. Молотов: «Я был в кабинете у Сталина, когда позвонил Медведь, начальник Ленинградского ОГПУ, и сказал, что сегодня в Смольном убит товарищ Сергей. Сталин сказал в трубку: “Шляпы!”» (44, 310).

Кроме Молотова, при разговоре присутствовали Л.М. Каганович, К.Е. Ворошилов и А.А. Жданов.

Итак, в Ленинград Сталин с сопровождающими прибывает 2-го утром. Сначала отправляются в больницу имени Свердлова, где находится тело Кирова, потом к вдове, потом в Смольный.

Очевидец вспоминает: «Вижу, идет группа лиц. Смотрю, в середине — Сталин. Впереди Сталина — Генрих Ягода с поднятым в руке наганом. Он командует: “Всем лицом к стенке! Руки по швам!”» (34, 56).

Первым, кого Сталин вызвал к себе, был Филипп Медведь, начальник Ленинградского управления НКВД. Этот вызов был чистой формальностью, так как Сталин прекрасно знал, что тому ничего не известно об убийстве Кирова. Медведь был быстро отпущен, и сразу последовал вызов Запорожца, с которым вождь говорил с глазу на глаз более часа.

Затем Сталин распорядился доставить на допрос арестованного сразу после убийства шефа Борисова, а пока того нет — привести Николаева.

Разговор Сталина с фактическим убийцей происходил в присутствии Ягоды, Миронова, начальника Экономического управления НКВД, и оперативника, доставившего Николаева из камеры.

«По свидетельству Миронова, когда Николаев, голова которого была забинтована, вошел в кабинет, Сталин сделал ему знак подойти ближе и, всматриваясь в него, спросил:

— Зачем вы убили такого хорошего человека?..

— Я стрелял не в него, я стрелял в партию! — ответил Николаев...

— А где вы взяли револьвер? — продолжал Сталин.

— Почему вы спрашиваете у меня? Спросите у Запорожца! — последовал дерзкий ответ.

Лицо Сталина позеленело от злобы. “Заберите его!” — буркнул он» (28, 35).

Теперь ждали Борисова, который мог рассказать много интересного про первые задержания Николаева. Однако тут случилось удивительное.

В отличие от других арестованных, Борисова везли не на легковой, а на крытой брезентом грузовой машине. Двое чекистов сели с ним в кузов, а один в кабину к шоферу. Когда машина проезжала по улице Воинова мимо глухой стены склада, чекист, сидевший с шофером, неожиданно схватил и вывернул руль. Шоферу удалось удержать машину, она по касательной задела стену, но продолжала движение. Однако в кузове Борисов был уже мертв. У его спутников-чекистов не было даже царапин.

Из показаний шофера В.М. Кузина в КПК, февраль 1956 года: «Виноградов и Борисов сели в кузов машины, а Малий сел со мной в кабину. По дороге Малий все время торопил меня. Переезжаю улицу Потёмкина, Малий вырывает у меня руль и направляет машину на стену дома, а сам пытается выскочить из кабины. Я его задерживаю и не даю ему выскочить. Машина открытой правой дверцей ударилась о стену дома, в результате стекло двери было разбито. Когда я остановил машину и вышел, посмотрел в кузов и увидел, что в кузове лежит убитый Борисов, правый висок был в крови. Я закричал, что убили, убили. В это время ко мне подошел Малий и сказал: “Не кричи, а то будет и тебе”, — и сам Малий скрылся. Я после этого Малия и Виноградова не видел до самого моего освобождения из-под ареста» (5, 49).

В своих показаниях шофер по какой-то причине не упомянул еще одного сопровождавшего Борисова чекиста — Хвиюзова.

Добавим, что на месте аварии по свежим следам были обнаружены незначительные повреждения штукатурки стены и вмятина на водосточной трубе.

В январе 1935 года расследование окончательно пришло к выводу, что смерть Борисова явилась результатом несчастного случая. Все четверо участников ДТП (шофер и три чекиста) были освобождены, что вызывает некоторое удивление, ведь в ту пору элементарная халатность рассматривалась как вредительство.

3 февраля 1935 года на совещании в НКВД СССР заместитель Ягоды и временный начальник УНКВД по Ленинградской области Я.С. Агранов (1893–1938), возглавивший следствие по «делу Кирова», заявил: «Гибель Борисова была совершенно необычной и вызывала естественные подозрения. Мы все были в тупике, дополнительно проверяли все обстоятельства его смерти... В итоге установили, что имел место совершенно исключительный, необычный по степени обстоятельств несчастный случай» (5, 50).

Впрочем, «естественные подозрения» не прошли бесследно. И в июне 1937 года сопровождавшие Борисова чекисты Малий, Хвиюзов и Виноградов, бывший секретарь оперотдела УНКВД области Максимов и шофер Кузин были повторно арестованы. Всем, кроме Кузина, было предъявлено обвинение в участии в контрреволюционной террористической организации. До конца года все четыре бравых чекиста были расстреляны.

Микоян пишет о гибели Борисова:

«Сталин послал чекистов, чтобы они доставили его к нему для допроса в Зимний дворец. Но при перевозке его на машине по дороге случилась автомобильная авария, машина ударилась обо что-то. Убитым оказался только комиссар из охраны Кирова. Причем странно было, что в машине был убит только он один, больше никто не пострадал.

Сталин возмущался: как это могло случиться? Все это было очень подозрительно. Но никаких выводов Сталин из этого не делал. Дальше расследовать, распутывать весь этот узел он не предлагал, а лишь возмущался.

Я тогда сказал Сталину: “Как же можно такое терпеть? Ведь кто-то должен отвечать за это? Разве председатель ОГПУ не отвечает за охрану членов Политбюро? Он должен быть привлечен к ответственности”.

Но Сталин не поддержал меня. Более того, он взял под защиту Ягоду, сказав, что из Москвы трудно за все это отвечать...

В моей памяти осталось совершенно непонятным поведение Сталина во всем этом: его отношение к Ягоде, нежелание расследовать факты. В другом случае он расстрелял бы сотни людей, в том числе чекистов, как в центре, так и на местах, может быть, и невинных, но навел бы порядок. Когда же необходимость серьезных мер вытекала из таких поразительных обстоятельств гибели Кирова, он этого не сделал» (24, 317).

Строго говоря, все чекисты, так или иначе причастные к «делу Кирова», будут позднее уничтожены. Но случится это в 1937–1938 годах, спустя 3–4 года — непозволительно большой по «сталинским» меркам срок, о чем и пишет Микоян.

Тогда же, в 1934-м, даже «исключительный несчастный случай», произошедший с Борисовым, не мог скрыть очевидное: убийце Кирова помогли.

Хрущев: «Было ясно, что “без помощи лиц, обладавших властью, сделать это вообще было невозможно, потому что все подходы к Смольному охранялись, а особенно охранялся подъезд, которым пользовался Киров. Организовать это могли лишь те, которым был доступен вход в данный подъезд”» (43, 94).

Что же до фактического убийцы, то Николаев, по всей видимости, мнил себя Мессией. Еще до убийства он пишет в записной книжке: «Как солдат революции, мне никакая смерть не страшна. Я на все теперь готов, а предупредить этого никто не в силах. Я веду подготовку подобно Желябову... и готов быть за это расстрелян — ради человечества... Привет царю индустрии и войны Сталину...» (5, 67).

В создавшейся ситуации нечего было и думать об открытом суде над Николаевым. Даже если бы и удалось заручиться его обещанием дать показания против Каменева и Зиновьева, на что надеялся Иосиф Виссарионович, на это обещание нельзя было положиться. В то же время необходимо было что-то объяснить народу. Сказать, что молодой коммунист действовал в одиночку и стрелял, протестуя против засилья партийной бюрократии, было нельзя. Тогда и появились несколько версий произошедшей трагедии, включая даже абсолютно недостоверную — «амурную» (якобы жена Николаева была любовницей Кирова).