Гражданская война в стране уже отшумела. Она была проиграна и оставила в душах терпкую горечь. Много было о ней разговоров и споров, много всяких разбирательств.

Ялонен замкнулся в себе, стал молчалив, но зато много писал, доверяя свои мысли только дневнику, сшитому из тоненьких школьных тетрадей.

Его старая черная тетрадка в коленкоровом переплете осталась дома, в Турку, и попала при обыске в руки белых. На первом листе там было написано крупным, размашистым почерком Ялонена: «Изложение моих мыслей или мой Дневник». Теперь эта тетрадь, как вещественное доказательство виновности, была в следственных органах, у тех, кто копался в делах красногвардейцев Турку.

В Петрограде Ялонен завел себе новую тетрадь. Он записывал туда раздумья над уроками проигранной гражданской войны. Беседуя со своим дневником, Юкка анализировал ошибки, мысленно прослеживал первые, чересчур робкие шаги рабочей власти, оценивал и взвешивал, что же дала финскому рабочему классу их борьба.

Когда Юкка садился за стол и склонялся над своей тетрадью, Аукусти частенько расхаживал по комнате, мрачным голосом напевая: «Еще настанет время, и кровью смоем кровь...» Порой он недоверчиво косился на Юкку — дескать, что это ты тут строчишь целыми днями?

Питались они вместе. Юкка еще не оправился от ранений и был очень слаб. Поэтому Аукусти всегда старался припасти для него кусочек получше и всеми правдами и неправдами доставал кофе.

Однажды Аукусти все-таки не стерпел и спросил у Юкки:

— Слушай-ка, что ты все пишешь?

— Да так, мысли беру на карандаш... О событиях последних месяцев.

— Вот оно что, — задумчиво протянул Карпакко. — Правильно, когда-нибудь это пригодится.

Как-то Аукусти увидел, что Юкка бережно разворачивает старые бумаги, свернутые в трубочку. Карпакко вспомнил, что он уже видел однажды эти бумаги. Их взяли из внутреннего кармана у старого Анстэна, когда его хоронили на пологом склоне холма... Карпакко подошел поближе.

— Знаешь, это стихи Анстэна, — тихо проговорил Ялонен.

— Стихи? Неужели наш Анстэн писал стихи?

— Выходит, что так. Не знаю только, настоящие это стихи или нет, но об этом пусть другие судят.

Взяв в руки несколько листков, Юкка проговорил: — Некоторые строки звучат довольно складно. Вот послушай-ка:

Юкка читал строку за строкой, перелистывая страницы, исписанные тяжелым, угловатым почерком. Стихи были написаны химическим карандашом.

Аукусти сразу узнал крупный неровный почерк Анстэна, напоминавший частокол из жердей.

— Честно говоря, в стихах я ни в зуб ногой, — произнес Карпакко, — но в этих строках что-то есть. Они запоминаются, черт возьми! Мысли в них какие-то свои, да и вообще складно сказано. Старик-то наш был не только философ, но и поэт, а мы и не знали...

Облик Анстэна сразу ожил в памяти. «Да-а, думающая и ищущая была у старика натура», — подумал с уважением Аукусти и пожалел, что частенько они посмеивались над Анстэном.

— Я и то удивлялся, что это старик все сидит и строчит... Смеялись над ним, дескать, чего бумагу портишь, или жене все про нежности пишешь, а то она небось скучает...

— Показывал он мне иногда свои стихи, — проговорил Юкка.-т-Иной раз мы даже говорили про это. Надо дать почитать знающему человеку, а может, отнести в редакцию «Вапаус»?.. Пусть посмотрят.

Аукусти Карпакко любил и умел работать, иногда даже за двоих, если в артели попадались слабаки. Работа на берегах Невы шла дружно, задорно. На маленьких тачках дрова перевозили с баржи на телеги, а оттуда прямо на заводы. Лошади были дюжие, ломовые.

Усталые, но довольные возвращались по вечерам в дом эмигрантов. Каждый прожитый день приносил новости из Финляндии. О том, что делается там, дома, говорили и думали много. Об этом писалось и в газете «Вапаус», выходившей в Петрограде, и каждый номер ее перечитывался по многу раз. Иногда какими-нибудь случайными путями до эмигрантов доходили газеты из Финляндии. Они зачитывались до дыр, а потом все прочитанное обсуждалось долго и подробно.

Россия помогла им в борьбе, чем сумела, а теперь она гостеприимно приютила их. Юкке уже не приходилось объяснять этого Карпакко. Теперь он и сам все отлично понимал.

— Только бы она выдержала... рабочая власть в России. А все остальное ерунда, приложится само собой...

Как ни странно, но это были слова Карпакко. Юкка взглянул на него. Дельная мысль, и уже не первая, которую он от него слышит. Все это Ялонен заносил потом в свою тетрадь.

Однажды вечером Аукусти повстречал в доме эмигрантов парня из Пори, который только что выписался из госпиталя после тяжелого ранения. Парень был не весел. Из дому до него дошли плохие вести. Да и вообще он сильно изменился с тех пор, как Аукусти виделся с ним в последний раз. Весельчак и балагур в прошлом, он был теперь молчалив и замкнут.

В комнате Аукусти и Юкки третья койка все еще пустовала, и парень из Пори остался жить у них.

Аукусти стоял у стола и, вытаскивая из кармана окурки, стряхивал на бумагу остатки табака. Парень сидел на краешке кровати и угрюмо рассказывал свою печальную историю. Аукусти слушал, не прерывая своего занятия. Юкка лежал на кровати, закинув руки за голову, и тоже слушал.

В Финляндии все еще продолжалась травля пуникки. Время от времени доходила весть, что кто-то опять расстрелян, кто-то угодил в лапы охранки, кто-то умер в лагере от голода.

Парень узнал страшную весть про свою невесту и сейчас делился горем с товарищами.

Парень из Пори — сын зажиточного хозяина из Поомаркку. Он был помолвлен со служанкой из их же имения. Вместе с Элиной — так звали девушку — они ходили на танцы в Рабочий дом. Потом началась революция, и парень ушел в Красную гвардию, хотя был единственным сыном владельца крупной усадьбы.

Теперь он узнал, что его отец расправился со многими неугодными батраками за то, что они посмели поднять руку на его земли. Заодно он расквитался и с Элиной, чтобы «эта дворовая девка» никогда не стала хозяйкой в их доме. Девушка не имела никакого отношения к красным, но ее забрали, увели вместе с пуникки и расстреляли на пригорке за домом. «Пусть-ка заплатит должок за сладкие ласки», — злобно бросил ей вслед хозяин, когда девушку повели на расправу.

Отец грозился тогда свести счеты и с сыном за то, что тот ушел самовольно к красным, но это были только слова. Сына старый хозяин любил сильнее всего на свете, даже больше жизни.

— Убил отец мою Элину, убил, перкеле! — сокрушенно говорил парень из Пори. — И если только все это правда, то ему жить недолго осталось, считанные дни. Пусть уже сегодня молится перед концом, старый черт... — Парень с минуту помолчал, а потом мрачно добавил: — Я отправлюсь домой и все разузнаю. И если старик виноват, то перкеле... Это его последнее злое дело. Я придушу его вот этими руками. Раз стал лахтарем, его песенка спета.

Аукусти и Юкка не нашлись, что сказать. Они не подзадоривали его, но и не отговаривали. Случай был настолько потрясающим, что трудно было советовать. И если бы только одно это! Каждый день приносил, с родины горестные вести. Кровавыми слезами плакала их красавица Суоми.

— А что будет с тобой, ты об этом подумал? — осторожно спросил Юкка и испытующе посмотрел на парня.

— А будь что будет. Мне все равно. Кровь смывают только кровью, — холодно ответил парень из Пори, одержимый местью. — Я теперь только об Элине и думаю. Душа вся горит, и не успокоюсь, пока не отомщу.

Они не прожили вместе и педели, как парень из Пори исчез неизвестно куда.

Финляндия была до краев переполнена вдовьими и сиротскими слезами. Люди, семьи и счастье — все было развеяно по ветру белым злым вихрем. Мысль о праведной мести помогала жить.

Идея мести жила даже в песнях, грозно выплескиваясь в новые чеканные строки, созданные красными заключенными. Сквозь отчаяние и уныние вдруг взметалась в них, как крик души, боль сердца за все неотомщенные обиды. Эти песни обретали крылья, долетая даже до Петрограда. Аукусти слышал их и частенько напевал сам.

Юкка Ялонен был весь поглощен новыми заботами. Он думал о том, сумеет ли рабочий класс снова сплотить свои ряды, наладится ли сознательная деятельность, по плечу ли окажется финскому рабочему классу преодолеть все трудности, нанесенные таким тяжелым поражением.

Однажды он даже сказал Аукусти:

— Что ты все про месть да про месть? Будто нам теперь больше нечего делать...

Аукусти удивленно уставился на Юкку. Дескать, а ты-то что взъелся? Он просто поет то же, что и все поют — «еще настанет время, и кровью смоем кровь...» Хорошая песня, и нечего злиться. В ней еще говорится, что кровь эта пролита нашими братьями. Так почему бы нам не думать о мести? Зачем тогда жить и бороться? Белые ведь тоже мстят.

Прошло еще много времени, прежде чем заполненная одной только местью пустота вылилась в то твердое и светлое убеждение, за которое ратовал Юкка. Впереди у них был длинный и мучительный путь в новых, более сложных условиях, когда рабочему классу придется по крохам собирать разрозненные силы, чтобы снова подняться на борьбу.

— Видишь ли, сознательный рабочий стремится не к слепой мести, а к справедливости, — доказывал Юкка, — Идея одной только мести чужда рабочему, особенно эти разговоры про кровь за кровь... Очень долго пришлось бы считать, если каждую каплю крови смывать кровью белых. Сознательный рабочий вообще не признает мести в твоем понимании.

Сознательный рабочий. Эти слова уязвили Карпакко. А Юкка, казалось, то и дело нарочно произносил их. Да и вообще он что-то очень много говорит о сознательных рабочих. Разве он, Аукусти Карпакко, не сознательный рабочий? Уж кого-кого, перкеле, а себя он считал одним из самых сознательных, а по словам Юкки выходило — нет.

— Ты сам подумай, подавленность и месть — они как родные сестры, — убеждал Юкка. — А нам не мстить надо, надо готовиться к новой борьбе... Мы должны сейчас организовать рабочие ряды...

Как просто умел говорить Юкка. Как истинный агитатор, он доходчиво излагал даже самые сложные вопросы. В тяжелых условиях он умел вдохнуть в товарищей веру, и люди, как губка, жадно впитывали в себя каждое доброе слово.

Но Аукусти был бунтарь по натуре, и не так-то легко было убедить его. Еще не раз схватывались они с Юккой по этим вопросам.

Вместе они вступили в финский полк, созданный из финских красногвардейцев Рахьей и Вастеном. Полк был сформирован в Петрограде и вскоре направлен в Карелию, гнать из страны финских белобандитов, прорвавшихся до Олонца. Там они встретились нос к носу с экспедиционным корпусом, о котором говорил Кухмо и который он проводил до советской границы.

Маленькая комнатка в доме эмигрантов на Васильевском острове опустела. Ни Карпакко, ни Ялонен не вернулись туда. О парне из Пори не было никаких вестей, и Юкка с Аукусти много раз вспоминали о нем. Что-то с ним сталось?