Эмма Оваскайнен хозяйничала во дворе. Ее круглое лицо было уже не таким пухлым, как прежде, но быстрые, любопытные глаза глядели так же живо, будто белки из дупла... В голосе и во всем облике Эммы прибавилось задиристой дерзости и горечи. Она не молчала — шумела и спорила во дворе иногда просто назло другим.

Энергии ей было не занимать. Целый день она неутомимо хлопотала — бежала за водой, тащила дрова из сарая, простаивала в очередях, стирала, готовила да еще присматривала за Сиркку Карпакко и Сеппо, когда Калоска уезжала на целый день в город стирать господам белье.

Во дворе Эмма приглядывалась ко всему, словно искала, к чему бы придраться... И если даже ее никто и не слушал, она ворчала что-то про себя или принималась бранить незадачливую хозяйку:

— Развесила на дождю белье и ждет, что высохнет... Ну и ну, на улице льет, а у ней белье сохнет…

Частенько Эмма ворчала на служанку пастора Ранквиста, которая выходила во двор чистить кухонную посуду.

— Ну чего ты эти кастрюли каждый день надраиваешь?.. Сойдет и так!

Эмму злило усердие служанки, работавшей за несчастные гроши, как ломовая лошадь. Возвращаясь с охапкой дров из сарая, Эмма мимоходом насмешливо бросала той же служанке:

— Три, три лучше! Глядишь, к рождеству тебе лишнюю марку подкинут...

Миркку всегда не нравилось, что ее мать такая болтушка, вечно «треплет языком», но зато во всем остальном Эмма была отличной матерью. Одна, без мужа, Эмма вырастила дочь, и уж кто-кто, а она знала, как это тяжело. Тяжело даже ей, хотя она такая боевая и энергичная. Поэтому Эмма всем сердцем сочувствовала тихой и безответной Сийри Халонен, растившей мальчишек. Эмма Оваскайнен испытывала прямо-таки потребность постоянно заботиться о ком-то. Раньше она заботилась о Миркку. Теперь Миркку не было, и мать сильно тосковала по ней. Обе вспыльчивые по натуре, мать и дочь нередко ссорились, но они были так привязаны друг к другу, что, расставшись, начинали тут же скучать.

В последнее время Эмма зачастила к Сийри. она утешала ее, когда та сокрушалась, убиваясь из-за Тойво. О нем не было никаких вестей.

Самым ужасным для Сийри Халонен было то, что в ней пошатнулась вера в бога. А ведь еще недавно она всегда и во всем покорно полагалась на божью милость. Теперь же ей стало казаться, что да свете и бога-то не существует, а то как же он позволил бы свершиться таким черным делам.

Душа Халоски была переполнена сомнениями и ненавистью. Ей всегда внушали — терпи, не смей роптать, не гневи бога... Прощай чужие грехи, и бог простит тебе твои... Так постоянно проповедует пастор Рэнквист. Раньше эти христианские истины помогали Сийри быть стойкой в испытаниях и послушно нести свой крест. А теперь уже один вид пастора Рэнквиста будил в ее душе ненависть. Сийри знала, что вместе с другими пастор ходил расстреливать красных. И может, где-нибудь там, на дне ямы, остался лежать и ее Тойво...

Халоска поняла наконец, что все проповеди пастора были сплошной ложью. Нет на свете ни~ справедливости, ни милости божьей. А сам Христос оказался жестоким и кровожадным, коли с его благословения, прикрываясь его именем, в стране творят такое чудовищное кровопролитие. И церковь, вместо того чтобы остановить черное дело, сама в нем участвует. Для Сийри это было непостижимо.

Как же после всего этого можно доверяться богу, если он глух к молитвам и страданиям несчастных? А сколько ночей она сама, Сийри, провела без сна, за молитвой! Уж как она просила бога пощадить Тойво и всех, кто ушел с красными, но напрасно.

Теперь Халоска сердилась на себя, что была такой глупой и позволяла всем этим святошам обманывать себя. В церковь она больше не ходила и понемногу отрешилась от веры. Ненависть в ней постепенно улеглась, и Сийри смирилась с судьбой. Хотя душа ее болела по-прежнему. С ней случилось то же, что произошло в Финляндии той суровой годиной со многими верующими. Утратив веру в бога, они отвернулись от церкви, которая открыто перешла на сторону господ и благословила в Суоми кровавые, черные дела.

И тут не обошлось без Эммы. Упрямо и долго втолковывала она Сийри, что, дескать, дурная у тебя голова, коли ты до сих пор не видишь, как подло церковь играет с такими благочестивыми верующими, как ты. «Все попы теперь за белых, все до одного», — убеждала Эмма. И если кто-то возражал ей и начинал доказывать, что некоторые пасторы были на стороне красных и даже бежали с ними в Россию, Эмма на это обычно отвечала:

— Ну, значит, это уже и не попы! Раз они так сделали, то, видать, сами поняли, где правда, а где кривда. — Для Эммы Оваскайнен тут не было неясных вопросов.

Однажды Халоска рассказала женщинам странный сон. Сийри приснилось, будто у них во дворе разодрались два огромных петуха. Никто не знал, откуда они взялись, такие большущие, один красный, а другой белый. У них ведь никто во дворе не держал кур. Петухи дрались отчаянно, до изнеможения, пока не стали истекать кровью. А когда у них уже не было сил биться, они враждебно, дрожа от злобы, стояли друг против друга. Отдохнув немного, петухи снова затевали драку, так что только перья кругом летели...

Белый петух сначала вроде бы одерживал верх, но потом стал уставать. Красный же терпеливо сносил все наскоки, отступал, выжидал, а потом тоже набрасывался на противника. Петушиный бой кончился тем, что красный подмял-таки белого под себя.

— Интересно, что этот сон может означать? — удивлялась Сийри.

— А что он должен означать? — смеялась в ответ Эмма. — Ничего, просто сон как сон, мало ли что кому приснится...

— Нет, это к пожару. Вот увидите, будет еще большой пожар, — предсказывал кто-то во дворе, выслушав Сийри.

— Все это сказки. Сны ничего не означают, — спорила Эмма.

Но Сийри втайне все же считала, что сон приснился ей неспроста. И бог, кажется, все-таки существует, потому что вскоре, в один из дней поздней осени, она получила от Тойво долгожданное письмо. Проделав долгий путь из Петрограда, оно помялось и сильно запачкалось. Тойво сообщал в письме, что он жив-здоров и находится в России. Живет он в доме эмигрантов, там же вместе с ним много земляков — дядя Юкка, Аукусти Карпакко и другие.

Про то, как они попали в Россию, Тойво ничего не писал, но зато рассказал, что часть эмигрантов попытается через Красный крест вернуться обратно в Финляндию. Возможно, и он приедет, если все будет хорошо.

Жизнь в семье Халоненов сразу стала светлее, а Сийри казнилась теперь, что стала отступницей и отвернулась от бога. Господь услышал ее материнскую молитву и не дал Тойво погибнуть.

Но радость скоро померкла. Каждый день приносил с собой все новые печальные вести, которые расшатывали в Сийри окрепшую было веру. Недавно она узнала, как зверски был расстрелян под Лахти Старина из Сёркки. Многие другие красногвардейцы из Турку тоже нашли себе там могилу. «Расстреляли даже Старину, а он был такой добрый, сердечный человек! Какой ужас! Какой ужас!..» — повторяла потрясенная Халоска и несколько дней ходила сама не своя. Но не ведала еще тогда Сийри, что и ее сын был поставлен под Лахти к стенке и что только счастливый случай спас Тойво от смерти.

Оставшиеся в живых постепенно стали возвращаться домой. Первой появилась в городе Миркку Оваскайнен.

К огромной радости Эммы, она пришла домой неожиданно, свалилась как снег на голову, в один из тех темных вечеров, когда осень, постепенно холодея, превращалась в зиму.

Белые не могли не считаться с мировым общественным мнением и вынуждены были издать закон об амнистии красногвардейцев.

Миркку не рассказывала, где она пробыла все это время. Для матери ясно было только одно, что дочери удалось бежать из лагеря и где-то скрываться. После долгих колебаний девушка осмелилась наконец явиться домой. Эмма не любопытничала и не навязывалась с расспросами. Главное, что ее Миркку снова дома.

Миркку, раньше такая веселая и боевая, стала теперь грустной и замкнутой. Говорила она мало и на людей поглядывала угрюмо, исподлобья. Она ни в чем не раскаивалась, просто ушла в себя.

Горечь усугублялась тем, что девушке так и не удалось устроиться на работу. Куда бы она ни приходила, ей везде отказывали. Люди требовались всюду, но ее не брали.

На первых порах Эмма не разобралась в том, что творится в душе дочери. Но прошло время, и Эмма все поняла. У них в доме был чужой мужчина, и Миркку не могла относиться к этому равнодушно. Мать стала замечать, что дочь бывала оживленнее, когда Хейкки не было дома. Но стоило лишь ему появиться, как девушка снова становилась угрюмой, косо поглядывая на «папашу».

Миркку давно знала Хейкки Томмола, она пыталась внушить себе, что в душе не имеет ничего против этого человека. Он был в Красной гвардии, честно выполнил свой долг и вернулся из лагеря больным и беспомощным. Мать приютила его у себя, и он понемногу окреп, набрался сил.

Все это Миркку отлично понимала. Но сердцем она никак не могла смириться с тем, что Томмола занял теперь место ее отца. И девушка всем своим видом, всем поведением выказывала недовольство, а иной раз просто грубила. Когда Хейкки бывал на работе, Миркку нередко принималась бранить мать:

— И как тебе не стыдно! Позоришь память отца...

— Как это позорю?! Подумала бы лучше, как с матерью-то разговариваешь...

Эмма сердилась не на шутку. Она начинала объяснять дочери, что Хейкки был сослуживцем отца, одним из его лучших друзей. Он один на свете, как перст, у него нет родных, надо же было помочь ему выбраться из лагеря, уйти от верной смерти.

— Помочь-то надо было, — соглашалась Миркку. — Но зачем ты променяла отца на него... Жила бы лучше одна, — не унималась дочь.

— Это не твое дело. И потом мне было так жалко его.

Миркку все время называла Томмола только «он». Девушка ни за что не соглашалась признать его.

— Я ведь тебе тоже никогда ничего не говорила, хотя ты и... бегала за всеми.

Эмма хотела сказать «за Яли», но смолчала.

— И говорить нечего. Я сама свои дела знаю.

Однажды Миркку невольно подслушала, как мать и Хейкки тихо разговаривали между собой на эту больную, щекотливую тему. Миркку только что вошла в коридор и, услышав разговор, остановилась перед дверью. В разговоре часто упоминалось и ее имя, и это заинтересовало девушку.

— Ну что ж, давай тогда так, — говорил Хейкки. — Я не хочу, чтобы вы из-за меня отношения портили...

— Да мы ж с тобой взрослые люди. Сами небось знаем, как нам жить — вместе или врозь. И ее. это не касается, — резко возразила мать.

— Не-ет, Эмма, касается. Как же не касается-то, — отозвался Хейкки. — Здесь ее дом, и я понимаю Миркку. Я просто-напросто отравляю ей жизнь. А зачем? Она дочь моего покойного друга, и впереди у нее целая жизнь. К чему ее портить? И так несладко живется... Я подыщу себе что-нибудь подходящее...

— Не знаю, не знаю, — произнесла Эмма, вздохнув так тяжело, что Миркку стало не по себе. На цыпочках она вышла во двор и бесшумно прикрыла дверь, ушла, словно ее и не было.

Миркку долго бродила одна по улицам Турку, думая о матери и о Хейкки Томмола... Она представила, как они сидят сейчас у них дома и решают вопрос, который касается только их троих. Миркку вспомнился отец. Она всегда любила его больше, чем мать. Отец тоже очень любил ее, хотя иногда и говорил полушутя, полусерьезно: «Ой, девка, что-то ты мудришь...»

Миркку задумывалась не только о матери, она судила в мыслях и себя. Разве она не вела себя эгоистично по отношению к Яли, разве не думала только о себе? Ведь она была готова разбить чужое счастье, даже требовала этого от Яли. А по какому праву? Хорошо еще, что мать ничего не знает про все это. Но тут Миркку ошибалась: кое-что было Эмме известно, но та молчала.

Домой Миркку вернулась успокоенной, умиротворенной. Она сама первая заговорила с матерью и с Хейкки. Тот сидел у окна, упираясь локтями в подоконник, и уныло глядел на улицу. Наливая в тарелку суп, девушка взглянула на него и спросила:

— А дядя Хейкки уже ел? — Потом Миркку перевела взгляд на мать.

— Да, спасибо. Я уже... — ответил Хейкки и удивленными, но благодарными глазами посмотрел на Миркку.

Так в тот вечер между ними впервые возник разговор. И от этого всем стало легче.