Над городом сгустились апрельские сумерки. Небо на западе нежно розовело, предвещая по приметам стариков морозную ночь.

По дороге из города одиноко шагал маленький путник, Мальчишка миновал уже кладбище, когда кто-то заметил его.

— Смотри, каков сорванец...

Парнишку окликнули, но тот или не слышал, или не обратил внимания на зов. Он даже не обернулся. В воздухе рвались снаряды и гулко ухали выстрелы, а маленький человек упрямо семенил мелкими, но решительными шагами.

— Давай назад! — крикнул ему Аки, поднявшись во весь рост. Но мальчик, укутанный в большой теплый платок, продолжал идти по дороге.

Тогда Аки перемахнул через забор, подбежал к мальчонке и схватил его под мышку. Несколько прыжков, и вот он уже через каменную ограду протягивает парня товарищам.

Под платком оказалась шапочка с голубыми ленточками, завязанными под подбородком. Ребенок удивленно оглядывал незнакомых мужчин. Ему дали выпить теплый кофе. Грязные маленькие ручонки сжали кружку... Мальчик пил жадно, взахлеб, а глазенки поверх края кружки посматривали на дяденек с некоторой робостью и детским любопытством.

— Сколько же тебе лет? — Пять. — А куда ты идешь? — К бабушке. — А где твоя бабушка? — Там, — и мальчик повернулся, махнув рукой в сторону дороги.

Когда у него спросили, где его мама, мальчишка заплакал. Про маму и про свой дом он ничего не знал. Ребенок был очень голоден, и по всему было видно, что в свои пять лет ему довелось пережить что-то страшное.

— Не плачь, малыш, — сказал Карпакко и взял мальчика на руки. Он отнес его к костру обогреться. Вместе с ранеными парнишку решили отправить обратно в город.

Под вечер Тойво зашел в школу к Миркку. Временно там разместился госпиталь и перевязочный пункт.

Миркку рассказала ему про какую-то Алму-Софию, барышню из Турку, которой она помогала ухаживать за ранеными. Тойво сам не знал ее, но по рассказам Миркку она была замечательным человеком.

Миркку все время говорила о ней с таким восторгом и обожанием, что и Тойво проникся к ней уважением.

В школе Тойво увидел высокого красногвардейца из Хельсинки, которого он видел тогда на бронепоезде. Сейчас тот лежал бледный от потери крови. Осколком ему оторвало левую руку по самое плечо, и Миркку с какой-то женщиной перевязывали рану.

На небе ни звездочки. Наступил неприметный вечер. В городе необычно горько пахло дымом, кругом полыхали пожары.

Было очень тяжело шагать среди пожаров, которые никто не торопился тушить. И только кое-где люди пытались залить водой горящие дома.

Пробираясь мимо могил, Тойво спешил на противоположный конец кладбища. Эта дорога была ему уже знакома. Красногвардейцы отдыхали вокруг костра. В танцующих бликах огня все они показались Тойво усталыми и обросшими. Так оно на самом деле и было.

Аки как раз подошел перекусить, ища себе место у костра. На углях стоял чей-то медный кофейник, и все терпеливо ждали, когда он закипит.

— Хоть и некогда, а поесть надо, — сказал Аки, усаживаясь рядом с Анстэном. — А ты кофейку ждешь?

— Жду, как видишь... Чашка горячего кофе не помешает... перед вечным сном, — мрачно ответил старик.

— Ну, что это ты так?

В подобной обстановке обычно не принято говорить о смерти. Но Анстэн не очень-то считался с условностями.

— Интересно знать, сколько нас навсегда уснет... пока настанет новый день...

Аки с аппетитом уплетал за обе щеки вкусный картофельный суп. Оглянувшись, он увидел Тойво.

— Ага, появился. Где ты пропадал? Небось за девчонками ухлестывал?

Мужчины посмотрели на Тойво, но тот молчал. Зато Анстэн, вставил:

— Теперь, я думаю, не до девчонок...

— Ну, нам-то, старикам, конечно, а им, молодым, чего ж... — со смехом заметил кто-то.

Тойво протянули походный котелок с супом, и он отошел в сторону. Анстэн, ведавший у них кофейником, налил ему чашечку кофе. По нынешним временам это было неплохо, но Тойво вдруг вспомнился недавний случай с лошадью, и его стало мутить.

...По дороге тянулся отступавший обоз. Разорвавшимся снарядом опрокинуло одну из повозок вместе с лошадью.

Лошадь беспомощно вытягивала шею, пытаясь встать, потом коротко и тревожно заржала, словно звала кого-то на помощь. Идущие сзади лошади испуганно шарахнулись в сторону. Возчика насмерть придавило тяжелой повозкой. Лошадь же все билась в судорогах, пока Мартти Вяхяторппа не вышел на дорогу и выстрелом в упор не избавил бедное животное от бессмысленных мук. Это почему-то отчетливо представилось сейчас Тойво, и его передернуло.

Уже который день Тампере был охвачен огнем. Языки пламени неукротимо продолжали свой колдовской танец, разбрызгивая в темноте тысячи мелких искр. Где-то в отдалении постоянно грохали взрывы. Пробираясь между могилами, санитары выносили раненых. Сперва вся эта жуткая обстановка пугала Тойво. Но человек ко всему привыкает, и Тойво тоже привык.

Красногвардейцы грелись у костра, когда Ялонен вернулся из штаба. На пего устремились усталые, полные немого вопроса взгляды. Анстэн встал и сразу спросил:

— Идет ли помощь с юга? И что слышно про Рахью?

— Наверно, нет. Путь отрезан.

Все молча уставились в костер. Те, что стояли поближе к огню, прикрыли глаза руками от жаркого пламени.

— Да-а, одним нам против них не устоять, — сказал кто-то и поглубже натянул на уши шапку.

Юкка словно раздумывал, сказать или нет? Анстэн уловил это и ожидающе взглянул на Ялонена.

— Так вот, — выговорил наконец Юкка, — случилось несчастье. Главнокомандующий Салмела... погиб.

— В бою?

— Нет, несчастный случай.

Юкка чувствовал, что люди ждут от него подробностей, но ему было трудно оторвать от костра глаза. Новость была воспринята как дурное предзнаменование.

— Так что же за несчастный случай?

— Этого только и не хватало...

— Разбирали гранаты... И вот... по неосторожности, — пояснил Юкка. — Словом, несчастный случай.

Ялонен и сам точно не знал, как все это произошло. Известно было лишь, что Салмела умер от разорвавшейся гранаты, то ли в госпитале, то ли по пути туда.

Еще вчера ночью Салмела говорил с Юккой по телефону. Он был совершенно спокоен и пообещал отпустить роту Ялонена на отдых, как только сформирует новый отряд. Как и всегда, Салмела был в этот день очень энергичен: он выслушивал различные донесения и рапорты, отдавал распоряжения, размещал людей, распределял патроны и перевязочный материал. Так Юкке рассказали позднее в штабе. Удивительный это был человек, умевший заправлять делами и воодушевлять других. И теперь его вдруг не стало. Не стало Гуго Салмела, боевого командира.

Вопрос об отдыхе отпал сам собой, и Юкка не обмолвился об этом ни словом, хотя специально из-за этого и ходил в штаб.

— Ну как же они так... Смотреть надо было, — растерянно, с укором проговорил Анстэн.

— В самый критический момент, и такой случай...

— Кто же там теперь командует?

Этого Юкка не знал. Горевать и сокрушаться времени не было. Нужно держаться, крепиться изо всех сил, чтобы выстоять. Грохот боя слышался все ближе и все отчетливее.

— Ложись! — раздалась команда. — Все по местам!

В один миг полянка опустела. Черный, задымленный кофейник остался сиротливо стоять у затухающего костра. Красногвардейцы побежали в конец кладбища, в укрытие за каменной оградой. То попеременно, то вместе там строчили два пулемета, для которых в ограде были пробиты отверстия. Белые наступали со стороны большой поляны, освещаемой красноватым отсветом пожара.

Санитары подтаскивали к ограде трупы красногвардейцев, и Тойво собирал у них по карманам патроны. Их набралось уже две шапки. Тут же на земле валялись винтовки.

Ялонен схватил одну из них и привычно щелкнул затвором. Потом он вложил в магазин полную обойму, взвел курок и встал на свое место. Похоже, что белые решили на этот раз прорваться любой ценой.

Около двух часов ночи с высот Вехмайнен загрохотали пушки. Белые начали ожесточенный артиллерийский обстрел. Сердито воя, снаряды проносились над головами бойцов. Пушки красных отвечали на этот огонь со скал Нясилинна и со склона Ратина. Но это был комариный укус по сравнению с ураганным огнем белых. Так продолжалось около часу. Потом артиллерийский огонь стих, и белые ринулись в атаку.

В этот момент, обогнув кладбище, откуда-то с тыла прискакал всадник. Он потребовал выделить людей на правый фланг, чтобы срочно прикрыть орудия, установленные на склоне Ратины. «Белые нажимают уже и с юга», — добавил посыльный. Юкка тут же выделил группу на подмогу.

— Пойдите и вы, ребята, — сказал он, обращаясь к Ману и Тойво.

Берег вздымался высоким гребнем, на склоне которого в песке были вырыты траншеи и укрытия для орудий. В брошенном окопе ребята наткнулись на пулемет. Тойво и Ману долго вертели его, но пулемет оказался не той конструкции, что у Аки и Эйкки. Ребят злило, что такое оружие пропадает без толку, но заставить его заговорить они не умели.

Снизу, от подножья склона, донеслись голоса, и в темноте можно было с трудом различить движущиеся фигуры. Потом раздался окрик: «Эй, перкеле! Кто там на горе? Отвечай!»

Ману и Тойво быстро юркнули в окопчик и схватились за винтовки. Вскоре перестрелка прекратилась, и ребята увидели, как красногвардейцы начали отходить, поднимаясь вверх по склону. Орудия, еще недавно стрелявшие с вершины горы, замолчали.

— Пожалуй, и нам пора, — сказал Ману.

В предрассветных сумерках они поднялись на вершину гряды, а потом, спустившись по другой стороне склона, вышли к реке. По дороге в сторону города бежали люди. Около суконной фабрики ребята попытались перелезть через забор на фабричную территорию, но забор оказался слишком высоким. Да и стоило ли перелезать через ограду? Там тоже уже раздавались выстрелы. Вдоль забора к реке спускалась отводная канава. Вместе со всеми Ману и Тойво подались левее, по ходу канавы, но там им путь преградил порог Таммеркоски. Ограда вдавалась на несколько метров в реку, и чтобы обогнуть ее, пришлось войти в ледяную воду. Хорошо еще, что здесь оказалось довольно мелко. Обойдя вброд забор, вышли на территорию фабрики, а оттуда бегом по маленькому мостику на другой берег, и дальше вниз, к площади Налкала.

На самой оконечности мыса стояли на приколе большие баржи. Там засели белые. С другой стороны узкого мыса, где-то между штабелями дров, укрылись красные с пулеметами. Огонь был настолько метким, что белым пришлось убраться от барж, да поскорее.

Ману и Тойво тоже взобрались на дрова и открыли огонь из своих винтовок. В пылу боя парни позабыли о страхе.

— Что это за место? — спросил Тойво у пулеметчика.

— Это мыс Ратина. Мы же только что пришли оттуда, во-он через тот мост.

Группа красногвардейцев отправилась на лодках к баржам. Когда высадились на мыс, белых там уже не было. Вскоре красногвардейцы вернулись, захватив с собой ватник и винтовку. Ватник предложили Тойво, так как он был одет легче других, но парень отказался: «Обойдусь и своей курткой».

Заалело утро, и выглянуло солнце, но не успело оно обсушить промокшей одежды людей, как белые снова открыли артиллерийский огонь. Несколько точных попаданий на площадь Налкала заставили красногвардейцев отойти к домам. В низком каменном здании прачечной выбили выходившие на площадь окна и взяли под обстрел суконную фабрику по ту сторону реки.

Красногвардейцев набилось в прачечную так много, что Ману и Тойво даже подступиться к окнам не могли. Потолкавшись немного во дворе, парни поднялись по лестнице на крышу и стали наблюдать за ходом боя. Потом Ману сказал: «Пора идти, а то отстанем».

По узенькой боковой улочке они направились в сторону базарной площади к улице Хяме. Но справа то и дело разрывались снаряды, и ребятам пришлось укрыться в одном из домов. Шмыгнув в первую попавшуюся дверь, они очутились в швейной мастерской. Две женщины гладильщицы пили кофе. Они предложили по чашечке и неожиданным гостям.

Немного погодя мимо окон замелькали фигуры торопливо бегущих красногвардейцев. Поблагодарив хозяек за кофе, Тойво, и Ману выскочили на улицу и побежали вслед за красногвардейцами.

Так они попали на улицу Хяме, куда стекалось также много красногвардейцев, отходивших от вокзала. Там оказался и Ялонен со своими людьми. Они держали под огнем мост. Юкка велел ребятам идти в ратушу.

Придерживая локтями дверь, на пороге стоял мужчина с костылями. Левую ногу он уже перенес через порог, а после некоторых усилий ему удалось переставить и правую. Подошедшие ближе Аки и Эйкка узнали в нем Эсколини. Тот повернул к ним свое добродушное лицо, прикрытое широкополой шляпой.

— Хех-хе, — усмехнулся Эсколини. — Вот так я теперь хожу.

— Да, брат, ты теперь на четырех ногах, — пошутил Аки.

— Может, прочнее будет... Ничего, ходить можно.

Правая нога Эсколини была толсто забинтована, а сверху натянут серый шерстяной носок. Левая нога была обута в валенок. Другой валенок торчал из вещевого мешка.

— Куда же ты сейчас?

— Поищу местечко поспокойней, подлечу ногу...

На разговоры не было времени. Мимо все время проходили люди, удивленно поглядывая на них — о чем это можно болтать в такое время?.. К тому же Аки и Эйкка направились искать подходящее место для своего пулемета.

— Ну, поправляйся, а нам пора, — сказал Аки и еще долго смотрел, с каким трудом передвигался вдоль стены Эсколини. Трудно было поверить, что это ковылял тот самый веселый человек из Саво.

Аки и Эйкка потащили пулемет на чердак. Оттуда хорошо просматривался мост и вся улица Хяме. Со стороны вокзала уже доносилась громкая стрельба.

Тойво и Ману поднялись на чердак следом за пулеметчиками, но и там у окон тоже не осталось места. Ребятам пришлось спуститься вниз. Из окон вели огонь женщины-красногвардейцы.

Тойво направился в Рабочий дом, навестить Миркку.

— Я ненадолго, — сказал он Ману.

До самого Рабочего дома Тойво бежал бегом. Там он застал безрадостную картину. Внизу, прямо на полу, были сложены винтовки и патронташи. Тойво не сразу понял, почему они тут, но вскоре увидел, как прибывавшие раненые бросали в эту груду свое оружие.

Все помещения Рабочего дома были переполнены ранеными. Санитарки — утомленные, с воспаленными от недосыпания глазами — едва успевали их обслуживать. В одной из комнат Тойво разыскал Миркку.

На двух сдвинутых столах лежал раненый, прикрытый русской шинелью. Голова его была вся обвязана, и перетянутые крест-накрест бинты напоминали белый шлем. Кое-где между бинтами выбивались темные волосы.

Миркку выглядела измученной. она сразу же спросила, где Яли. Тойво ответил, что где-то у моста возле городской ратуши.

Они вышли в коридор, и Миркку рассказала, что этот раненый — русский офицер. Он служил когда-то в Турку и знает Алму-Софию. Миркку искренне сочувствовала: «Подумай, как им не повезло! Алма-София ушла за подводой, чтобы перевезти Сергея, то есть этого русского офицера, туда, где она ухаживает за ранеными. Там по. крайней мере есть кровати и вообще лучше...»

— Ну, я пойду, — сказал Тойво, терпеливо выслушав рассказ про людей, которых он совершенно не знал. — Что передать нашим?

— Передай привет и скажи, чтобы забрали меня с собой, если двинетесь куда-нибудь.

Тойво обещал передать приветы и торопливо зашагал обратно к ратуше. Нижний этаж ее был забит беженцами. Какая-то женщина истошно кричала:

— Прекратите эту глупую стрельбу, вы слышите?

— Заткнись, ты! — кричали ей в ответ женщины-красногвардейцы. Все были взвинчены и возбуждены. Нервы начали сдавать — люди устали от постоянных боев, напряжения и грохота.

Через запасной выход беженцев стали выводить во двор, а оттуда в ближайший переулок. Шли, боязливо оглядываясь и вздрагивая от выстрелов и пулеметных очередей, непрерывно раздававшихся с крыши и из окон верхних этажей.

Миновав дворы, людской поток устремился к зданию бани, где имелся выход на другие улицы. И гут поток быстро рассыпался пугливыми ручейками. Старики, женщины с узлами, плачущие дети...

Повыше моста белым удалось переправиться через Таммеркоски и проникнуть на улицу Кауппакату. Там они преградили путь бежавшей толпе.

Понемногу начали вылезать из своих убежищ и белые в самом Тампере. Они стекались на площадь перед Старой церковью, сгоняя туда же беженцев.

Какой-то низенький человек радостно семенил рядом с толпой, тыча толстым, коротким пальцем и подсказывая белым:

— Вот этого возьмите... И этого тоже. Красное начальство. Главные подстрекатели.

Белые хватали людей и отталкивали их в сторону. Теперь это уже были пленные, заложники.

— Кто это? Что за человек? — то и дело раздавалось в толпе.

— Это сыщик Киан... Настоящий палач, хуже собаки...

Старая женщина, раскачиваясь, баюкала ребенка. Малыш плакал, и женщина безуспешно пыталась успокоить его:

— А-аю... агошки, ба-а-ю, баюшки... За себя я не боюсь. Что с меня взять. Но этот ребенок, невинное дитя. Да как на грех еще и не свой, а старшей дочери. Ой, господи, что же с ним будет... А-аю, а аю...

Около церкви всем было приказано остановиться и стоять с поднятыми руками. Но долго так не простоишь, и затекшие руки безвольно опускались...