Возвращаясь с работы, Юкка и Тенхо Халонен встретили старого знакомого, с которым не виделись уже несколько лет. По дороге торопливо шел Старина из Сёркки[3] в сером полупальто, синем костюме, в пьексах, какие обычно носят сплавщики, с рюкзаком за спиной.

— Ну, здорово! Опять появился? — обрадованно приветствовал его Юкка.

— Знать, суждено было появиться, — улыбнулся Старина.

Высокий, краснощекий, он выглядел довольно бодро.

У Халоненов все были дома. Тойво сидел на полу и массировал матери ноги. Младший, Сеппо, навалившись грудью на подоконник, смотрел во двор.

— Еще немножко, тут сбоку, вот здесь, — говорила мать Тойво. — Нет, не так сильно...

Увидев Старину, появившегося вместе с Тенхо в воротах, Сеппо буркнул:

— Опять идет...

Халоска[4] сразу поняла, о ком идет речь, и поспешно натянула чулки.

Она стояла перед зеркалом, когда Старина вошел в комнату. Гость сразу заметил, как растерялась хозяйка. Нарочито медля, он опустил рюкзак на пол у дверей, снял шляпу и поискал глазами, куда бы ее положить. Наконец, протянул хозяйке руку.

Их рукопожатие было крепким и долгим. На лице Халоски мелькнула робкая улыбка.

Старина сел на скамью у окна, сильной рукой притянул Сеппо к себе: он скучал по этому мальчонке, как по своему сыну. Тенхо куда-то вышел, а Тойво исподлобья смотрел на гостя. Тенхо как-то сказал ему, что у матери и этого дяденьки «когда-то давно, еще до папы, что-то было»... Тойво тринадцать лет, и от того, что он услышал от брата, на душе стало неприятно, как-то обидно за отца.

— Пошел бы и ты погулял, — шепнула мать.

Тойво нехотя поднялся.

Халоска стала растапливать плиту, чтобы сварить кофе.

— Ну, как ты поживаешь? — спросил Старина. Поглаживая Сеппо по голове, он следил, как суетится Халоска. «Осталось в ней что-то и от прежней Сийри, — думал он. — Хотя бы походка...»

— Да так, потихоньку... Правда, трудно приходится теперь с такой оравой, — ответила Халоска, вздохнув.

— А дед где? — удивился гость, не увидев старика Халонена на кровати, где слепой обычно сидел.

— Там, во дворе...

— Значит, жив еще?

— Жив.

На улице Тойво вспомнил, что Старина никогда не приходит к ним без гостинцев, поэтому он вскоре вернулся домой.

Гость все еще сидел у окна, закинув ногу на ногу, и держал спичечный коробок, который Сеппо силился отнять у него. Заметив, что Сийри собирается переодеться, Старина взял Сеппо за руку и предложил:

— А ну, ребята, пойдемте-ка попьем лимонаду, пока мама все приготовит.

Предложение соблазнительное, и мальчики, конечно, согласились. Не часто им приходится пробовать этот шипучий, пенистый напиток.

Пока они ходили, Халоска успела накрыть на стол. Гость стал разбирать содержимое своего рюкзака.

— У тебя новый рюкзак, — заметила хозяйка.

— Да, купил в Хельсинки.

— Так ты ехал через Хельсинки?

— На этот раз через Хельсинки.

После смерти отца Старина приезжал к ним каждое лето. Ночевать он никогда не оставался — не хотел, чтобы о Сийри пошли сплетни.

Тенхо и Тойво не правилось, что Старина бывает у них. Это было им не по душе, но они видели, что всякий раз, когда заходит Старина, лицо матери светится радостью. Она даже ходит легче, словно забывает про свои больные ноги. «Да, конечно, отца уже нет, а этот человек был его другом...»

Попили кофе. Но Старина не торопился уходить. Ждал Юкку Ялонена. Они договорились вместе пойти в Рабочий дом. Юкка обещал зайти.

— Ну, пошли? — раздался в дверях голос Ялонена.

— Сейчас, сейчас. «Можно я оставлю рюкзак у вас?» —спросил Старина Халоску.

— Конечно. Спасибо, что зашел, — сказала она на прощание.

Когда вышли на улицу, Юкка обратил внимание, что Старина все-таки сильно изменился. Это был уже не тот здоровяк, кровь с молоком, что раньше, да и степеннее как-то стал.

— Из каких же краев ты теперь явился? — спросил Юкка.

Обычно Старина, лесоруб, приезжал позднее, когда заканчивался сплав. А сейчас сплав в самом разгаре.

Немного помедлив, Старина пояснил:

— Из Питера на сей раз.

— Каким ветром тебя занесло в Питер?

— Да вот так... в гостях побывал. За решеткой.

Оказалось, что оп провел четыре месяца в Петрограде под следствием. Сидел в Шпалерной и в Крестах.

О том, что Старина связан с активистами[5], Юкка слышал, но вот об аресте ничего не знал.

— Понимаешь, они пронюхали, что я вербовал людей в Германию и был вроде проводника у егерей. Ну, меня цап-царап — ив клетку, — рассказывал он, посмеиваясь.

Властям удалось установить причастность Старины к движению егерей. Его и продержали под следствием до весны. А когда свергли царя, ворота петроградских тюрем распахнулись и политических заключенных выпустили на волю. На свободу вышло и немало финнов.

— Да-а... Кажется, я здорово промахнулся... Это я о том, что ребят не туда, куда надо, отправлял... на неправильный путь их толкал... И брата своего тоже...

— Я же говорил тебе.

— Говорил. Но если уж Мякелин, и тот... А он ведь в политике разбирается.

В тюрьме Старина встретился с некоторыми руководителями движения егерей. От них он узнал об этом движении немало такого, чего он, будучи рабочим, никак не мог одобрить.

— Видишь ли... Сдается мне, тут не все чисто. Очень уж похоже на шпионаж в пользу немцев.

— А не против ли нашего брата направлена вся эта затея? Вот чего я побаиваюсь.

— Вполне возможно.

— Да, там, где заправляют господа, рабочие должны держать ухо востро.

— Больше они меня не проведут...

Старина показал Юкке адрес, который ему дал один студент из Турку. С этим студентом, Армасом Арениусом, его брат Вилле ушел в Швецию. Студент сказал, что, если Старина в чем-то будет нуждаться, пусть обратится по этому адресу в Турку к его отцу.

— Черт побери, а может, в самом деле пойти и сказать: «Гони-ка, брат, несколько сот марок вышедшему из тюрьмы?!»

— Пустое дело! От этого старика Арениуса ничего не отколется.

— А ты что, его знаешь?

— Знаю и неплохо. Он один из совладельцев нашей верфи. Сволочь порядочная.

— Вот с него-то неплохо бы и содрать...

Они подошли к Рабочему дому. Раздеваясь, Юкка отметил, что Старина верен себе: все так же мало заботится о своей одежде. Добротный костюм из дорогого сукна, почти новый, а весь в пятнах, рукава на локтях лоснятся.

Они задержались перед зеркалом.

— Бal Да ты, кажется, скоро совсем лысым станешь, — засмеялся Старина.

— А я уже и так лысый, — ответил Юкка. Он приблизил лицо к зеркалу и провел рукой по щеке. — Черт побери, побриться-то забыл.

Старина и Юкка были примерно одного возраста, обоим под сорок, но Старина выглядел моложе Юкки.

Весь вечер они просидели в кафе. Сначала вдвоем. Потом к ним присоединился редактор местной рабочей газеты Комула, который всегда ужинал в Рабочем доме. А потом появился Анстэн.

По внешнему виду Анстэна трудно было заметить, когда он под «мухой». Но язык сразу его выдавал: старик становился не в меру разговорчивым, и ему обязательно надо было с кем-то поспорить.

Вот и теперь он подсел к ним. Сначала молчал, но вскоре ввязался в разговор:

— Вы послушайте. Вот что я скажу... Правильно Юкка здесь говорил... Все это так. А кто из вас прав — чертовски трудно сказать. Не знаю даже, кого и поддержать.

Он оглядел сидевших за столиком. Комула улыбнулся ему.

— Да-a, сразу видно, что господин магистр очень умный человек. — Анстэн с уважением посмотрел на Комулу. — И по глазам заметно, что у него большие научные знания. А вот этот парень — настоящий работяга, и манеры, и осанка у него такие... — Старик хлопнул Старину по плечу. — И все-таки Юкка лучше всех. Человек он хороший, товарищ что надо. Он не подведет. Мы его знаем, нашего Юкку. Спросите кого угодно, каждый скажет, что он — сама ч-честность...

Юкка попытался прервать Анстэна, но того уже трудно было остановить.

— Да-a, честность, какой никогда не бывает у образованных. Потому что образованные — подлецы... Вы не обижайтесь, у нас, рабочих, свое мнение о них...

Комула с любопытством слушал Анстэна. Но Ялонену все эти рассуждения старика показались глупыми. Он взял Анстэна за руку. Старик сконфуженно поднялся, и Юкка повел его к выходу. Обернувшись, Анстэн махнул рукой: дескать, не сердитесь, если не так сказал.

— Ничего... — кивнул Комула. И тоже встал. Попрощавшись со Стариной, он поспешил в редакцию: его ждала срочная работа.

— Мужик-то он неплохой, этот Анстэн, — сказал Юкка. — Только языком почесать любит.

— А как у вас на верфи дела? — спросил Старина, когда они опять остались одни.

— Драка предстоит. Бастовать будем. А то хозяева ни в какую.

— Из-за расценок, что ли, опять?

— Нет, за восьмичасовой рабочий день. За это теперь воюем. Народ сейчас злой. Сколько же можно терпеть из года в год одно и то же? Надоело уже... Забастовку начнем сразу, как только из Хельсинки придет разрешение.

— Черт знает что делается там, в центре! Всегда они тянут.

— С одной стороны, это и неплохо, — заметил Юкка. — Понимаешь, мы здесь на месте не всегда видим, как это дело выглядит в масштабах всей страны.

— Нет. Ты только подумай Мы у себя, на севере, тоже собирались бастовать. Дать настоящий бой, вовсю развернуться. А они все одну песню тянут: мол, подумайте, попытайтесь договориться. Черта с два с ними договоришься, с этими лесопромышленниками.