Аукусти хотелось объясниться с Ялоненом, сказать, что ничего плохого он вчера не имел в виду.

В кузнечном стоял страшный грохот. На Карпакко никто даже не обратил внимания. Юкка тоже сделал вид, что не видит его, и продолжал заниматься своим целом. Аукусти залюбовался: Юкка выхватывал из горна раскаленный добела, пышущий жаром кусок железа и ловко поворачивал его клещами; железо плясало на наковальне, рассыпая вокруг искры, а кузнец бил по нему молотом, и железо послушно гнулось, принимая нужную форму; и вот Ялонен снова сует заготовку в горн, где пылают ярко-красные угли.

Юкка высокий и худощавый. У него широкое открытое лицо. Серые глаза смотрят внимательно и пытливо.

К нему то и дело подходили люди, и не только из его бригады. Он всегда даст дельный совет. Бригаде Ялонена на верфи поручали самые ответственные работы, и они обязательно выполнялись в срок. Юкка не любил, чтобы во время работы прохлаждались, занимались болтовней. Ялонену еще ни разу не приходилось выслушивать нареканий от инженера за неправильно выполненное задание.

— У всех нас дома жены и дети. Нам надо работать по-настоящему, а не шаляй-валяй, — говорил часто Юкка в шутку.

Обычно Юкка с сосредоточенным видом слушал объяснения инженера, потом развертывал чертежи и, попыхивая папироской и щуря левый глаз, молча рассматривал их. Иногда что-нибудь переспрашивал, брал линейку и делал расчеты. II только потом бросал короткое «ясно» и распределял работы.

Аукусти несколько раз порывался подойти к Ялонену, начать разговор, но никак не мог улучить момент. Ему казалось, что Юкка посматривает на него с усмешкой.

Наконец, Аукусти подошел и попросил прикурить.

— Ты, наверно, сердишься на меня за вчерашнее... — начал он.

А мне-то что, если какой-то буян вздумал покуражиться, — бросил Юкка с таким презрением, что у Аукусти пропало желание продолжать разговор. Он только растерянно взглянул на Ялонена и отошел.

Потом Аукусти нарочно задержался у станка Анстэна, стал проверять электропроводку. Старик, словно не замечая его, продолжал, посвистывая, заниматься своим делом.

Аукусти принес стремянку и полез осматривать проводку. Как можно приветливее он обратился к старику:

— Слушай-ка, Анстэн, не подашь ли молоток?

Старик молча протянул молоток. Подал он его подчеркнуто нехотя, словно хотел сказать: такому, как ты, не стоило бы подавать...

И с кем бы ни пробовал заговорить Карпакко, получалось то же самое.

Только спустя неделю, когда они возвращались из Рабочего дома, Юкка сказал:

— И чего ты, собственно говоря, ерепениться вздумал тогда на Корппола-горе?

— Знаешь, я был так пьян, что толком ничего не помню, — смутился Аукусти.

— Брось, пьян-то ты не был. От двух кружек пива головы не теряют... Тем более ты...

И Ялонен стал объяснять, почему они, финские рабочие, не должны так относиться к русским товарищам.

«К русским товарищам», — скривил губы Аукусти. Но Юкке он ничего не сказал.

Карпакко слушал и не возражал. Юкка мужик с головой и в этих делах разбирается лучше, чем он, Аукусти. Он бывал на партийных конференциях в Хельсинки, где выступали такие умные люди, как Эту Салин, Юрье Сирола, Валпас и другие. Конечно, он все понимает.

Утром на верфь нагрянуло начальство. Финны и русские. Впереди вышагивал член правления компании коммерции советник Арениус. Рядом с ним какой-то русский в военной форме. Следом, сутулясь, шел инженер Вуориола с двумя штатскими, а позади остальные. Из них Ялонен знал лишь инженера Фомина.

Фомин уезжал на две недели в Петроград. Интересно, что за новости он привез оттуда.

Остановившись в дверях кузнечного цеха, Юкка смотрел, как господа важно прошли мимо него на берег к канонерке, стоявшей в сухом доке на ремонте. «Наверно, пришли поторопить с ремонтом». Канонерская лодка была торпедирована где-то на Балтийском море, и бригада Юкки заделывала пробоину. На лесах, сооруженных вокруг носа лодки, работал Яли со своим помощником.

Не обращая внимания на начальство, Яли ловко подхватил заклепку, и она с шипением вошла в смазанное отверстие. Помощник взмахнул кувалдой, гулко зазвенела сталь. Удар, другой — и заклепка намертво стала на место. Так заклепку за заклепкой они словно стежку строчили, подгоняя лист к листу.

Коммерции советник Арениус, в широком черном пальто с поднятым воротником и в серой шляпе, что-то сердито объяснял русским, размахивая тростью, и тыкал ею в сторону финнов, работавших у лодки.

Юкка не спеша подошел к канонерке, но у него ничего не спросили. Только Фомин приветливо кивнул ему.

Инженер Фомин второй год был старшим офицером контроля на верфи. В его обязанности входило следить за качеством работ, принимать из ремонта военные суда. Пока шел ремонт корпуса судна, в механической мастерской чинили корабельное оружие, механизмы и приборы. Хлопот с ними было немало: то недоставало каких-то деталей и надо было срочно добыть их, то приходилось объяснять, как починить тот или иной сложный прибор.

Фомин был родом из Токсова и немного говорил по-фински. Поэтому он быстро сблизился с рабочими верфи.

Наступил полдень. Прервав работу, все устроились на кучах щепок, лежавших на берегу, и стали завтракать. Кое-кто мечтательно поглядывал на залив, где на волнах золотились блики солнца. Там, на островах, неплохие места для рыбалки. Если в субботу не будет дождя, можно съездить порыбачить.

— И если не оставят на сверхурочные, — подумал вслух кто-то.

Комиссия, наверно, уже ушла, потому что Фомин опять появился на берегу и направился к рабочим.

— Ну, Юкка, как дела? — спросил он, протянув Ялонену руку.

— Плохо, — Юкка кивком головы показал на лежавший перед ним скудный завтрак. Синяя салака, несколько холодных картофелин, хлеб без масла, кофе без молока. — Туговато со жратвой.

Фомин снял фуражку и, подставив светло-русую голову лучам весеннего солнца, стал раскуривать трубку. Свою табакерку он оставил открытой: он знал, что финны охотно курят этот табак. Табак-то капитанский, с приятным ароматом, и стоит дорою.

Ялонен откусил хлеба, запил его кофе. Потом спросил:

— Ну, а в Питере что нового?

— Вот только что здесь были господа из адмиралтейства, — ответил Фомин. — Готовится новое наступление. Хотят воевать до победного конца...

— Значит, до победного? — усмехнулся Юкка.

Рабочие собрались вокруг Фомина и Ялонена. Анстэн уже давно поглядывал на табакерку Фомина.

— Угощайтесь, — засмеялся тот, заметав взгляды Анстэна. Руки одна за другой потянулись к табакерке.

Фомин рассказал много интересного. Оказывается, он приехал в Петроград тем же самым поездом, которым возвращался из эмиграции Ленин. Правда, Фомин не знал этого и был удивлен, когда увидел, что вся площадь перед Финляндским вокзалом запружена народом.

— Темно уже было. Площадь — точно море колышется. Все с красными знаменами, с факелами... А посередине — броневик. С него Ленин и выступал. Близко пробиться и думать было нечего. Но я его видел и слышал. Ленин говорил, что теперь мы идем к новой революции, к пролетарской социалистической революции...

Карпакко сидел в сторонке, прислушиваясь к беседе. Ему, правда, то и дело хотелось вставить словечко, но он заставлял себя молчать. Он-то понимает их политику, политику этих русских. Говорят, что они, мол, за самостоятельность Финляндии, а чего же не уходят из страны?

А этот Юкка? Аукусти не понимал его: сидел в Сибири, столько несправедливостей испытал, на собственной шкуре познал, как Россия угнетает финнов, — а вон как балакает с русским, что с лучшим приятелем!

Аукусти знал, что Ялонен раньше работал в Хельсинки и во время Свеаборгского восстания [2] был в числе финнов, пришедших на Кунинкансаари на помощь русским матросам. За это он был на пять лет сослан в Сибирь.

В Сибири Юкка научился говорить по-русски, пусть неважно, но во всяком случае может объясниться.

Карпакко хмурился: эти русские себе на уме! Тот же Фомин, например, охмуряет Хельми, сестру Юкки. Он, Аукусти, своими глазами видел, как Фомин провожал ее. Он даже пробовал было поговорить об этом с Юккой, но тот невозмутимо ответил: «Чего ты мне говоришь? Скажи Хельми».

Аукусти слышал, что матросы пристают к заводским девчатам, нахально навязываются в провожатые. Попробовали бы при нем!..

Узнав от Эстери, что опять какая-то из девчонок вышла замуж за русского, он начинал ворчать.

— Да чего же тут предосудительного? — сказала ему как-то Эстери. — И я бы вышла, если бы не ты...

— И ты?

Аукусти растерялся и замолчал.