Изрядно устав в дороге, рота Ялонена прибыла в Люлю. Юкка сразу же отправился в штаб. Там еще спали, но он велел часовому разбудить начальство.

Когда Юкка вошел в комнату, Карьялайнен быстро поднялся и сел на краю кровати. Усталый и сонный, он слушал Ялонена.

— Мне уже известно, что вы там наделали. Вопреки приказу.

«Как это наделали? И почему вопреки приказу?» — удивленно подумал Ялонен, но промолчал и только недоумевающе глядел на командующего, пока тот спокойно закуривал, все еще сидя на постели и шевеля босыми ногами.

Про Карьялайнена говорили, что он человек действия, решительный и энергичный. Но сейчас Ялонен усомнился в этом. Командующий фронтом представлялся ему опытным, мудрым военачальником, который всегда принимает твердые и обдуманные решения. А он, оказывается, такой же, как и все. Ялонену даже показалось, что Карьялайнен любит командовать и покричать.

В комнате стояла еще и вторая кровать. С нее поднялся высокий красивый мужчина с густыми светлыми волосами и стал одеваться. По столам были раскиданы карты и какие-то бумаги, в беспорядке сдвинуты грязные кофейные чашки, кусок булки, остатки колбасы и колотый сахар. Возле кровати Карьялайнена стоял стул, на нем папиросы и спички. Ремни и кобура от пистолета висели на спинке стула.

— Так, так... — проговорил Карьялайнен с кислой миной. — Ну что ж, сделанного не воротишь... Так ты говоришь, что содрал там со всех домов телефоны?

— Да, мы их сняли. Они в санях.

— Все это некрасиво получилось. Ну подумай сам, разве это порядок? Кто вам позволил заниматься таким делом?

Карьялайнен подошел к столу, сел. на стул.

Его сосед по комнате стоял рядом и, подтягивая ремни, поучительно, тоном старшего, заговорил:

— Это же личная собственность, и она неприкосновенна. На этот счет имеется строгое предписание. Мы же не какие-нибудь грабители...

Юкка испытующе смерил его взглядом с ног до головы.

— Предписания мне известны, и я отвечаю за свои действия, — решительно проговорил он.

— Да нет, видимо, неизвестны, коль такое творишь, — вставил Карьялайнен. — По-хорошему я бы должен отправить тебя обратно, вернуть эти аппараты. Скоро, возможно, нам самим потребуется телефонная связь с Вяринмая. Если деревню придется брать снова...

«Если деревню придется брать снова». При этих словах у Юкки вскипело в душе, но он заставил себя сдержаться и говорить спокойно:

— Зато у нас теперь есть аппаратура. Можно протянуть связь куда угодно. И по крайней мере белые уже не смогут воспользоваться этой линией.

— Да ты не оправдывайся, не защищай себя. Весь этот ваш рейд в Вяринмая был совершенно напрасным. А теперь в довершение ко всему он еще выглядит разбойничьим налетом. И какого дьявола вас туда потащило? Ну и болваны!

— У нас был приказ. Ты же сам говорил, действуйте, мол, по своему усмотрению... А оттуда можно было бы крепко ударить по тылам Вилппула, вплоть до местечка Хаапамяки. Туго пришлось бы тогда лахтарям в Вилппула.

— Послушай, Юкка, — сказал командующий, — мы ведем честную войну, и никаких ударов в спину в наших действиях не может быть. Так поступают только лахтари, это их тактика. Рабочий же класс так не сражается. Заруби себе это на носу.

Красивый блондин вышел тем временем на улицу. Сейчас он вернулся в комнату, громко топая и стряхивая с сапог снег.

— Оказывается, вы еще занимались там разбоем, — сказал он с порога.

— Каким еще разбоем? — Юкка был поражен. Эта история начала не на шутку возмущать его.

— Какие-то там сапки или сани... Бойцы твои на дворе хвастались.

— Об этом не стоит и говорить. Если у вас другого дела нет, то...

— Погоди, Ялонен, — Карьялайнен снова включился в разговор. — И санки тоже с твоего позволения взяли?

— Да, с моего... на нужды Красной гвардии. Для пулемета. Лошадь не может пройти по снегу, а на санях ребята сами легко тянут пулемет...

— Но это не меняет дела, — оборвал Юкку блондин. — Посягательство на частную собственность считается в любом случае... самоуправством, а это запрещено...

Юкка просверлил его взглядом и резко спросил:

— А кто вы такой?

— Это вас не касается.

— Нет, касается. Я пришел в штаб Красной гвардии и не желаю, чтоб каждый мне тут читал мораль. И если вы не состоите при штабе, то лучше придержите свой язык.

Ялонен нахлобучил ушанку, собираясь уходить. Тогда Карьялайнен поднялся из-за стола и примирительным тоном произнес:

— Ну ладно, не горячись из-за чепухи. А товарищ этот из Тампере.

— Ну и пусть. А вот Туулиахо из Турку уже нет в живых. Его везут теперь домой хоронить. В роте Кокко тоже погибло несколько товарищей. Вот какой ценою заплачено за Вяринмая. А вы подняли шум из-за каких-то санок. Постыдились бы!

Накипавшая в груди злость прорвалась наружу, и Юкка вспылил...

— Ну, я пойду, пожалуй, — сказал Юкка, понизив голос и заканчивая напрасный спор. — Мы устроимся где-нибудь у станции или расселимся по домам.

— Да, да, идите, — крикнул Карьялайнен. Он тоже говорил уже более сдержанно.

Ялонену и самому было неловко за свою горячность. «Но что же будет дальше, — думал он, — если наши командиры дальше своего носа не видят. Даже Карьялайнен, командующий фронтом! Столько времени толковали про несчастные телефоны и санки...» Хотя Юкка и сам не одобрял того, что без спросу взяли чужие санки, сейчас он был готов оправдать даже этот поступок.

Войдя в помещение станции, он сразу заметил что-то неладное. Его красногвардейцы стояли в глубоком молчании, подавленные. Юкка взглянул на товарищей и тихо сказал:

— Что случилось?

В ответ кто-то молча показал глазами та скамейку. Там лежал труп. На нем были одни кальсоны. Первое, что бросилось Юкке в глаза, это большие, бескровные, синие ступни покойника. Все лицо было в запекшихся кровавых ссадинах, подбородок вздернут вверх, рот открыт.

Самым ужасным была грудь. На нее было страшно взглянуть — впалая, худая, ни кровинки... В груди торчал большой ржавый гвоздь. Юкка подошел поближе: на груди был прибит профсоюзный билет. Не в одной сотне таких книжек он поставил свою подпись, делая отметку об уплате членских взносов.

— Кто это?

— Его нашли на озере, у проруби, — тихо ответил Анстэн. — Наверное, собирались утопить.

Местные жители признали в покойнике председателя профсоюзной организации деревни Вилппула.

— Этот товарищ сполна уплатил свой взнос... И отметка в билете сделана, — с болью и горечью проговорил Анстэн.

— Ну и звери, ну и звери... Ой, господи... — причитала рядом какая-то полная женщина. Она с трудом сдерживала плач, на глазах ее блестели слезы.

Ялонен оглядел своих людей. Мрачно и молчаливо они стояли вдоль стен. Карпакко стиснул зубы. Кярияйнен и Фингерус стояли необычно серьезные, словно окаменев на месте. Ману смотрел кругом так, будто спрашивал: да правда ли все это? У Кавандера лицо сделалось почти серым, глаза часто мигали, а щека нервно дергалась. А потом он вдруг уставился в одну точку тупым, холодным взглядом.

Постояв так некоторое время, Кавандер круто повернулся и выбежал на улицу. Юкка вышел следом за ним и увидел, как Эмели остановился во дворе и помотал головой, словно желая что-то выкинуть из нее. «Пусть успокоится», — подумал Юкка и вернулся в помещение.

Аукусти Карпакко все еще стоял возле трупа и, почти не отрываясь, глядел на торчащий в груди ржавый гвоздь и окровавленный членский билет. Время от времени он поднимал глаза, оглядывая своих товарищей. В душе его нарастал суровый, жестокий гнев.

— Этого мы не позабудем, — поклялся Аукусти, и слова его прозвучали как приговор.

Понемногу все стали расходиться на ночлег. Перед домом, куда Ялонен с Карпакко направлялись переночевать, они ненадолго остановились, продолжая разговор, который шел на довольно высоких нотах:

— Нет, пусть и лахтари дрожат от страха. Будем мстить. Око за око, кровь за кровь, как говорится.

— Так-то оно так. И все-таки... Нам же давным-давно известно, на что буржуи способны. А ты это только теперь понял и разбушевался.

— Ничего я не разбушевался, — упрямо спорил Карпакко, — но разве ты сам не видел, как это подействовало на людей? Кавандера так всего даже передернуло.

— Все это пройдет, — успокаивал Юкка. — Мне сначала тоже нехорошо старю... Живым в их лапы нельзя попадаться, а с мертвым пусть делают что хотят. Я лично так решил.

При этих словах Карпакко удивленно взглянул на Юкку.