Первое боевое крещение было получено. Ману вернулся в деревню усталый, взмыленный. Встретив на дворе Мартти, он облегченно вздохнул. О Туулиахо все еще не было никаких вестей.

Удивительно тихая ночь опустилась сегодня на землю. Луна все выше поднималась по небосводу, с любопытством оглядывая места, где недавно шел бой и лилась кровь. На снегу коченели трупы. Оставшиеся в живых крепко спали в деревне.

Но вот луна задержала свой взгляд на бугорке, темневшем на снегу. А когда пригляделась повнимательнее, ей показалось, что бугорок иногда чуть шевелится.

Кругом стояла такая мертвая тишина, что голодная лисица наконец решилась выйти из своей норы на залитую лунным светом поляну. Она легко и мягко проскользила по снегу, чутко принюхиваясь к чему-то.

Когда она, пугливо озираясь, остановилась на опушке леса, ей вдруг ударил в нос странный залах.

I Лисица забеспокоилась. Уткнувшись острой мордой в снег, она стала вынюхивать следы. Их было много. Вот здесь большое красное пятно. Лисица понюхала его и сладко потянулась от предвкушаемого удовольствия.

Но в тот же миг она вздрогнула. С открытой поляны подул легкий ветерок, и хищница почуяла в нем что-то незнакомое. Прильнув к твердому насту, она осторожно поползла по поляне, готовая в любую минуту стрелою метнуться в лес.

Лиса приподняла голову и выжидающе остановилась. Она боялась человека, который может оказаться рядом и больно опалить огнем ее глаза. А вдруг выскочит собака и, зло урча, начнет рвать острыми зубами ее рыжую шубку? Лиса осторожно оглянулась.

И тут раздался стон. Тягучий и жалобный. Лиса плотнее прильнула к насту, а когда снова приподняла голову, то увидела впереди что-то черное. Оно слабо шевельнулось лишь один-единственный раз, но это не ускользнуло от острого лисьего глаза. Несколько осторожных, бесшумных прыжков из стороны в сторону, и вот лиса уже у темного бугорка. На миг она окаменела. Бугорок снова шевельнулся, словно приподнимаясь.

...Долго пролежав в снегу, раненый Туулиахо пришел в себя и понял, что замерзает. Он поднял голову, с трудом разомкнул тяжелые веки и тут же увидел перед собой блестящую морду и горящие звериные глаза — дикие и любопытные. При свете луны Туулиахо хорошо разглядел их. Ему хотелось крикнуть, но вместо крика вырвался лишь хриплый стон.

Человек начал туманно вспоминать, где он и что произошла. И тут его резанула мысль: беда!

Лиса стремглав бросилась прочь. Вдогонку ей раздался новый стон, на этот раз уже погромче. Он донесся даже до дороги, куда Ману снова пришел вместе с Фингерусом. Едва расслышав стон, они торопливо пошли в ту сторону. Вскоре они набрели на Туулиахо. Тот был ранен в голову и спину и лежал без памяти.

Утопая в снегу, мужчины на руках вынесли раненого на дорогу. В волосах Туулиахо запеклась кровь, голова его безжизненно свешивалась.

Однако на перевязочном пункте он пришел в себя и сказал Ману и Аки:

— Привет ребятам. Скоро я отсюда выберусь. Грузчики из Турку от таких царапин не умирают. Слава богу, что пуля мозги не продырявила. А все остальное не беда...

Ночь прошла в напряженном ожидании. Сменяя друг друга, красногвардейцы дежурили за деревней на лесной дороге. Под утро наступила очередь Карпакко.

Он разбудил Тойво, тихо сказав ему:

— Ну, парень, пошли, раз тебе так не терпится...

Тойво уже, собственно, и не хотелось уходить из теплой избы, но он быстро вскочил, натянул на себя куртку и вышел вслед за Аукусти. Он поежился от холода и посмотрел на небо. Там в вышине, наверно, ветер, раз облака плывут так быстро. Вон как они спешат друг за другом, будто огромные клубы пара, просвеченного луной. Отсюда, с земли, Тойво кажется, что облака проплыли совсем рядом с луной, едва не задев ее.

Когда Туулиахо доставили в перевязочную, Юкка сказал Ману:

— Сходи-ка и скажи санитарам, чтобы его сразу отправили на санях на станцию, а оттуда поездом в Тампере.

— А можно я отвезу его?

— Почему же нет, если ты не очень устал.

— Я не устал, — ответил Ману. — Да и дело нетрудное — сиди да погоняй лошадь.

Юкка знал, что братья Вяхяторппа — лучшие возницы в их обозе и что они сызмальства имеют дело с лошадьми.

Ману отправился в путь рано утром. Он пытался разговаривать с Туулиахо, но взгляд у раненого был безразличный, и глаза его то и дело невольно закрывались.

Медленно занимался рассвет. Косые лучи восходящего солнца весело играли на заиндевелых ветвях плакучей березы. Солнце позолотило тонкие веточки, и они красиво отливали на морозе. Порывы налетавшего ветерка сдували с березы снежный пушок.

— Вам не холодно? — спросил Ману у Туулиахо, но ответа не последовало.

— Тпруу-у... — Ману натянул вожжи, и лошадь остановилась. Парень соскочил с саней и увидел, что Туулиахо лежит, как и раньше, чуть приоткрыв рот, но глаза его, широко раскрыты. Они были потухшие, безжизненные, как стекляшки.

Туулиахо умер. Ману растерянно огляделся, словно ища помощи, но кругом было пустынно и безмолвно. Бесшумно подсела к ним в сани незваная попутчица. Ману не заметил, когда Туулиахо умер.

Другого выхода у парня не было: надо продолжать путь и доставить покойника к поезду. Прикрыв лицо Туулиахо, Ману стал погонять лошадь. Непривычно и немного жутко было ехать в одних санях с покойником.

Туулиахо был хорошим человеком, и вот его уже больше нет в живых. Вчера на посту Фингерус рассказывал, что они с Туулиахо вместе работали в порту. Работали... А теперь Туулиахо никогда больше не будет грузить суда у Причалов Турку. К этой мысли трудно привыкнуть.

В голову лезли разные истории про покойников. Хотя Ману и не был суеверным, он то и дело поглядывал на бездыханное тело Туулиахо. Теперь он был один в лесу, с ним только винтовка. Ману слез с саней и зашагал рядом. Он уже больше не торопил лошадь, и та устало тащилась по дороге.

— Значит, бедняга Туулиахо скончался по дороге, — сокрушался Анстэн, слушая рассказ возвратившегося Ману. — Закончился на этом его Путь... Жена-вдовушка да для старой матери горюшко.

О Туулиахо говорили много. Он стал первой жертвой в роте Ялонена, и его смерть глубоко потрясла всех. На Ману смотрели с уважением, а Карпакко даже сказал своему двоюродному брату:

— Крепкий ты парень, перкеле...

Анстэн продолжал задумчиво размышлять:

— Такова она, жизнь. Каждый несет свое бремя, пока конец не наступит. Придет старуха с косой и... Я вот тоже был молодым, была у меня тогда сила.

Душа так и рвалась к работе. От жизни мы ожидали куда больше, чем получили. Теперь даже зло берет, что были робкими, все старались держаться паиньками. Кое-чего мы, правда, добились. Конституцию, например, парламент. Там теперь и от рабочих есть свои депутаты. Вам, молодым, сейчас легче действовать.

Тут Анстэн с минуту помолчал, а потом добавил:

— Я вот стар, а все еще хочется бороться...

Ману с удивлением смотрел на Анстэна. Многое, о чем старик говорил, было для него расплывчатым, непонятным. Без этого вполне можно обойтись в жизни. Земля — вот что главное. Своя земля, свое хозяйство.

По чем больше Ману слушал разговоры рабочих, тем больше он замечал, что все они рассуждали так же, как Анстэн. А чего зря языки чесать, когда в жизни так много (настоящих дел. И опять на первое место у него выплывала земля и торппари. У рабочих, наверно, тоже есть свои большие вопросы, но о них почему-то рабочие говорили редко и мало.

Ялонен и Анстэн строят огромные корабли. И Тойво там же работает. Но и они многого не знают, не могут они, например, объяснить Ману, почему это большие корабли держатся на воде и не тонут, хотя сделаны из железа. Ману спросил об этом у Тойво, но парень только пожал плечами, а говорят, прочитал горы книг.

Рабочие все время говорят, что мир надо переделать.

— Кто же его, по-вашему, переделывать будет? — недоверчиво спрашивает Аукусти.

— Рабочие, конечно, — спокойно и уверенно отвечает Юкка. — Но не в одиночку, а все-вместе.

— Все вместе... — язвительно усмехается Карпакко.

Ману уже познакомился поближе со своим двоюродным братом, и у него сложилось впечатление, что Аукусти удивительно колючий человек. Вечно он недоволен чем-то, вечно возражает и спорит... Если все «за», то Аукусти непременно «против». Это у него, наверно, в крови.

— Странный ты человек, — сказал Юкка Аукусти, все еще ворчавшему, что мир не переделать.

— Почему это? — непонимающе спросил Аукусти.

— Да так, вечно ты против, хоть что тебе скажи.

— Кто же это говорит? Уж не ты ли?

— И я тоже.

— Брехня! Не верю я трепачам, которые думают мир переделать. Я не дурак.

Эти последние слова были у Карпакко вроде самозащиты. Мол, знай наших, не такой уж я глупый, как вы думаете.

Анстэн взглянул на Аукусти так, словно собирался с ним поссориться. Он еще сомневается, хотя все ясно. Для Анстэна в жизни не было неясных вещей. И он опять заговорил:

— Да понимаешь ли ты, революция — это борьба. И она действительно переделает мир. Только в этом наше спасение, как сказал писатель Рантамала.

Сказал ли так Рантамала на самом деле или нет — это мало беспокоило Анстэна. Он рассуждал примерно так: раз ему вспомнились такие слова, значит, они сказаны, а кем и когда — (не столь важно.

Старик был опять в ударе.

— Думать надо. Думать — это та же работа. Поразмыслив, человек становится чуточку умнее...

Ману теперь тоже думал. Сама обстановка заставляла его размышлять обо всем происходящем. Он задумывался и над философствованием старого Анстэна, и над печальной судьбой Туулиахо.

Юкка молчаливо сидел у стола и курил, погруженный в раздумья. Уставшие люди крепко спали. Винтовки расставлены по углам, всюду развешана мокрая одежда, на плите сохнет обувь, кругом висят чулки и портянки. Тускло мигает лампа...

Ялонену не спится. Из Вяринмая можно бы быстро продвинуться по дороге к местечку Руовеси, а оттуда через узловую станцию Хаапамяки выйти в тыл белым. Досталось бы тогда на орехи лахтарям в Вилппула! Юкка уже звонил в Люлю и даже послал письменное донесение, в котором просил, чтобы им послали подкрепление и разрешили бы действовать.

Заботы о роте и о боях перемежались с мыслями о доме. Кайя писала, что получила денежное пособие от штаба Красной гвардии. На судоверфи в Турку возобновлены работы. От письма жены мысли снова переносятся к сегодняшнему дню.

«Туулиахо-то был умелый организатор, — думает Юкка. — Посмотрим, как пойдут дела у Гренлунда. Красногвардейцы выбрали его сегодня командиром. Гренлунд тоже хороший человек, но уж больно тихий да медлительный. На войне люди быстро распознаются, и иной раз от такого тихони больше толку, чем от краснобая. Ведь многие в Турку били себя кулаками в грудь, а на фронт не пошли. Зато такие, как Гренлунд, молча вскинули винтовку и встали в строй».

Братья Вяхяторппа лежали рядом. Мартти сразу же заснул, повернувшись спиной к Ману и укрывшись пальто. Ману не спал, он лежал на спине, заложив руки под голову.

— Не спится? — спросил Юкка.

— В голову всякие мысли лезут...

— По дому, наверно, соскучился?

— Скучновато, но больше по работе истосковался. Не привык я без работы...

— Что верно, то верно. Меня тоже домой тянет.

Помолчав немного, Ману сказал:

— Мне лошадь жалко.

— А что поделаешь...

— Мы забрали ее у нас в усадьбе, под свою ответственность. Здорово она косилку тянула. За нее с нас еще могут спросить. Пехтор тогда грозился...