Халоска сидела в церкви на своем обычном месте и старалась слушать воскресную проповедь пастора Ренквиста. Но что-то мешало ей сосредоточиться, какая-то внутренняя тревога не давала вникнуть в содержание проповеди. Она видела лишь маленькие, круглые глаза пастора, которые он то и дело устремлял вверх, да белоснежный воротничок на его сутане. Халоска была верующей всю жизнь. Венну, бывало, подшучивал над ней. А когда Венну умер, она стала чаще ходить в церковь, заводила, дома разговоры о жизни в раю, о милосердии божьем.

Ренквист служил благодарственный молебен в честь дня в Борках.

Почти тридцать лет тому назад, в 1888 году, в этот день, 30 сентября, в России у станции Борки, неподалеку от Харькова, произошло крушение поезда. Царский поезд сошел с рельсов. Погибли двадцать человек. Но император Александр III, императрица и цесаревич (позже царь Николай II) и вся царская свита остались невредимы. Каждый год во всех церквах благодарили бога, совершившего чудо и спасшего «милосердного государя».

И хотя царя уже не было, Ренквист по-прежнему с усердием служил молебен, к которому многие националистически настроенные финские священники даже при царе относились с пренебрежением, выражая этим свою неприязнь к дому Романовых. Пастор читал свою проповедь самозабвенно.

Халоска уже не раз думала о том, как это священники умеют так здорово управлять своим голосом. Звучит он у них совсем иначе, чем при обычной речи, и дрожит как-то странно, и такое в нем сострадание, такая любовь к людям...

— Суть веры христовой — в любви, — поучал Ренквист. — Раздоры уводят нас от Христа. А без любви к ближнему человек подобен угасшему светильнику в вечной темноте... Христианин всегда должен быть защищен от мирских искушений, ибо красный дьявол подстерегает его повсюду...

Пастор осмотрел свою паству, заметил, что ее составляют главным образом женщины (все в черных платьях, в черных платках, с черными молитвенниками в руках), и неожиданно повысил голос:

— Изгоним же его из нас, это исчадие зла! И кто осмелится поднять руку на высшую власть, тому надо отсечь руку...

Халоска вздрогнула. Она вдруг поняла, что ее тревожило. Едва кончилась служба, она поспешила домой. Она думала о Тойво. Она знала, какая беда угрожает ее сыну. И даже смерть Тенхо казалась ей теперь наказанием божьим.

Придя домой, Халоска схватила винтовку, стоявшую в углу за кроватью, и понесла ее на чердак. Винтовка казалась ей тяжелой и страшной. Спрятав ее, она медленно спустилась вниз.

Было воскресенье, Халоске некуда было торопиться. К знакомым она не ходила, и у них мало кто бывал. Даже Старина что-то давно не заходит. Вся во власти непонятных чувств, Халоска пошла в прачечную. Развела огонь под котлом, потом сходила домой, переоделась и принялась за работу.

Старый Халонен церковь не посещал. По воскресеньям, когда все расходились по своим делам, он оставался дома один.

Смеркалось. В плите весело потрескивал огонь, слабо освещая сквозь конфорки комнату. Старик слышал, как пламя бьется в топке, и, подходя к плите, чувствовал, как от нее пышет жаром.

Расхаживая взад-вперед по комнате, старик стал напевать себе под нос:

На вечерах в Рабочем доме старик Халонен никогда не поет, там он только слушает, как поют другие. Вот дома — другое дело. Начинает он тихо, словно подыскивая мотив, потом голос его становится громче, песня звучит уверенно, задушевно:

Песня нравится Халонену. В ней говорится о страданиях рабочего люда, о его горькой жизни. Каждая строка словно о нем самом.

Старик Халонен ослеп более десяти лет назад. Раньше Халонен был каменотесом. Однажды взрывали скалу красного гранита, заряд динамита почему-то не взорвался, и десятник сказал: «Сходи-ка, Халонен, узнай, в чем там дело».

Халонен вышел из укрытия и направился к скале. Он был уже в нескольких метрах от нее, когда грохнул взрыв, страшная сила сбила его с ног, и он потерял сознание.

Очнулся он в больнице. Кругом стоял сплошной мрак, а в голове была жгучая боль. Он сразу понял, что дело плохо.

Не одну неделю пролежал Халонен в больнице. Врачи удалили осколки камня из глаз, зрение он потерял навсегда. Потом была долгая тяжба с компанией.

Хозяева компании отказались платить пособие за увечье. Они считали, что Халонен во всем виноват сам. Юристы нашли в кодексах законов соответствующие статьи и доказали это. И так как в договоре о найме подобные несчастные случаи оговорены не были, Верховный суд вынес решение, что хозяева каменоломни не обязаны выплачивать пострадавшему пособие. Так и кончилась эта судебная волокита, тянувшаяся почти год.

Правда, после этой истории с Халоненом каменотесы настояли на том, чтобы в контракты были внесены пункты, особо оговаривающие подобные случайности.

Халонен получил небольшое пособие от общины и на эти деньги жил у своего сына Венну. И после смерти Венну он оставался с его семьей.

Он по-прежнему посещает все собрания и вечера в Рабочем доме, сидит прямой и неподвижный. «Дух Илкки[9] должен жить в рабочем человеке, — говорит старик. — Надо стоять и бороться за свои права, стоять и бороться, бороться хоть до виселицы, но не сдаваться».

На Комулу, который часто выступал в Рабочем доме, этот слепой старик в первом ряду, в поношенной сермяжной куртке, с мозолистыми руками, державшими узловатую палку между колеи, производил неизгладимое впечатление.

Узнав, что Комула уехал, старик огорчился. «Он такой хороший оратор, этот Комула. Конечно, там, в Хельсинки, умные люди теперь нужнее».

Деда в Рабочий дом сначала сопровождал Тенхо, потом эта обязанность постепенно перешла к Тойво.

Тойво охотно соглашался быть поводырем деда. По вечерам в Рабочем доме интересно, встречаешь приятелей-мальчишек, можно брать книги из библиотеки, смотреть репетиции драматического кружка.

Подобно старому солдату, который любит поделиться фронтовыми воспоминаниями, старик Халонен всегда не прочь поговорить о своих прежних работах. Для него это самые дорогие воспоминания. Проходя медленным, неуверенным шагом по городу в сопровождении внука, он иногда вдруг останавливается и, словно зрячий, смотрит на какое-нибудь здание.

— Вот эту арку обтесали мы с Кронсбергом. Постой, сколько же лет с той поры прошло? Да мне было тогда за сорок, теперь — шестьдесят три. Да, уже больше двадцати лет. Тебя тогда еще и на свете не было...

А на другой улице старик показывает на большой угловой дом.

— Вот эту каменную стену я строил. Вот эту. Три года на нее ушло...

Тойво рассматривает огромное каменное здание, его шероховатые серые стены, возвышающиеся, словно скала, и ему кажется невероятным, что такой замок возведен руками деда.

А старик указывает пальцем:

— Смотри... На арке ворот... вон там... две медвежьи головы и венки. Видишь? Мы их вырезали со стариной Халбери. У него еще венок получился чуть поменьше моего. За это нам срезали тогда половину платы.

Когда-то в молодости, много-много лет назад, старик Халонен побывал в Америке, но об этой поре своей жизни он не любил вспоминать. Изредка только с усмешкой говорил, что так он и не попал в Америке на тот рудник, где золота можно настрогать даже деревянным ножом сколько душе угодно... Он работал в Питсбурге, на большом чугунолитейном заводе. Осенью началась безработица, и его как новичка уволили одним из первых. Зима прошла в мытарствах и скитаниях по стране, языка которой он не знал. К тому же он страшно тосковал по дому и решил уехать обратно на родину. Одолжив у товарищей денег на дорогу, Халонен вернулся в Финляндию.

Там, в Америке, он выучил печальную песню о тяжелой жизни рудокопов. Там, за океаном, ему тоже довелось познать эту жизнь. Встречал он и человека, сложившего эту песню, и даже познакомился с ним. Это был финский социалист Сантери Мякеля.

Быть может, поэтому старику так полюбилась песня, и частенько, оставшись наедине, он напевает ее.