— Дядя, оставьте...

— Что? — Карпакко обернулся с сердитым видом. Позади него, на штабелях досок, сидел вихрастый парнишка, брат покойного Тенхо. Грозное выражение сразу слетело с лица Аукусти, когда он узнал Тойво, который уже около трех недель работал на верфи. Карпакко тоже всего несколько дней назад взяли обратно на верфь.

— Оставьте докурить... — повторил мальчик.

Тойво уже давно ожидал окурка. Щуря глаза, он смотрел на залив. Осеннее солнце сияло так ярко, что даже глазам больно было. Карпакко протянул пареньку окурок.

— Спасибо... — и Тойво отодвинулся в сторонку. При матери он побаивался курить, но здесь можно: все курят.

— Не следовало бы им давать окурков, — проворчал Анстэн.

— Если бы они не курили, тогда другое дело. Но они все равно курят... — возразил Карпакко.

...Тойво считал себя взрослым, и ему было обидно, когда к нему относились как к ребенку. Впрочем, отношение рабочих к нему было самым дружеским. Они готовы были помочь советом и не раз говорили, подбадривая:

— Да, кузнец из тебя получится что надо. Будешь как отец.

Тойво уже несколько лет понемногу подрабатывал — продавал газеты на улицах, копал червей и сбывал их на берегу господам, ходил с Тенхо пилить дрова. Деньги он отдавал матери. После смерти Тенхо дядя Юкка устроил его на работу на верфь, но газеты он ходит продавать по-прежнему.

Мать будит его в пять утра. Он бежит в типографию и, взяв под мышку пачку свежеотпечатанных газет, идет на улицу. Обычно он успевает распродать газеты идущим на работу.

Но сегодня утром шел дождь, и часть газет осталась нераспроданной. Тойво спрятал их в раздевалке, на шкафчике для одежды. После обеда Юкка послал его поискать среди металлолома кусок железной трубы. Заглянув в мусорный ящик, Тойво увидел пачку каких-то газет, заваленных мусором и железом.

Тойво вздрогнул: не его ли это газеты, те, что он оставил в раздевалке. Он быстро вытащил газеты из-под мусора. Так и есть. Сегодняшний номер «Сосиалисти». Но почему они оказались здесь, в мусорном ящике?

Худые щеки Тойво задергались от обиды. Он побежал в раздевалку. По дороге ему встретилась уборщица машинного цеха, тащившая большую корзину мусора. Это была тетушка Ряме, хорошая знакомая матери.

— Вы не знаете, тетя, кто выбросил эти газеты? — спросил ее Тойво со слезами в голосе.

— Ну, знаю. Это я вынесла их.

— Вы? Да кто вам велел? — выкрикнул Тойво, и с губ его сорвалось грязное ругательство.

Сквернословие на заводе было обычным явлением. И тетушка Ряме уже привыкла к нему. Но что Тойво Халонен ругается... Уборщица объяснила:

— Инженер Вуориола приказал: он нашел их где-то, смял и велел выбросить на свалку. Да еще сказал: «Какой только социалистической заразы не нанесут!..»

— Так и сказал, сволочь?..

Тетушка Ряме кивнула и осталась стоять, удивленно глядя вслед Тойво. Ну и молодежь теперь пошла. Как безбожно они ругаются. Ай-ай-ай! Даже Тойво. А ведь был такой послушный, хороший мальчик... Нет, раньше молодежь не такая была...

— Что с тобой? — спросил Ялонен, увидев, что Тойво вернулся с пустыми руками и чуть не плачет. Парень закусил губу и ничего не ответил. После долгих расспросов он объяснил, в чем дело.

— Ну и свинья же этот Вуориола. Другого о нем не скажешь.

— Верно. Настоящая свинья.

— Просто не верится, что образованный человек способен на такую пакость, — пробурчал старик Висанен, всегда считавший, что чем умнее и образованнее человек, тем лучше он должен понимать рабочих.

У Тойво все кипело внутри. Едва сдерживая слезы и кусая губы, он старался не смотреть на рабочих.

— Перкеле! Вот пойду сейчас и... — Весь дрожа от охватившей его злобы, Тойво искал глазами вокруг, что бы такое схватить потяжелее.

— Но, но! Нельзя так, — успокаивал Ялонен. Ему нравилась эта крутость паренька. Рабочему человеку и крутость нужна. Выйдет толк из сына Халонена.

Тойво буквально задыхался от гнева. Жесткие волосы его воинственно топорщились. Что плохого в том, что он принес газеты на завод? Разве нельзя? Ведь он их не украл. И сколько денег он теперь из-за этого Вуориолы потерял!

— Плохого, конечно, в этом ничего нет. Но буржуи есть буржуи, — ответил Юкка.

— Да. Это уже не демократия... И пролетарии должны против этого заявить протест... — угрюмо сказал старик Анстэн.

Ялонен начал утешать Тойво:

— Не горюй. В жизни всякое случается. Бывает и хуже. Не надо только падать духом. А что до денег; так сейчас мы сложимся и возместим твою потерю. — Он достал из кармана марку, положил ее в кепку, и лоснящаяся от пота и машинного масла кепка пошла по кругу.

Тойво сначала не хотел брать денег. Не для этого он жаловался. Но ему сказали, что такова воля коллектива, а ей всегда надо подчиняться.

— Видишь ли, когда мы вместе, мы сильны, — сказал дядя Юкка. — И нас никакая сила не сломит. Запомни это, сыпок, раз и навсегда. Друга надо всегда выручать из беды, а убытки возмещать коллективно... Такой у нас, у рабочих, закон.

Домой Тойво не шел — бежал вприпрыжку. Мама, наверно, очень устала после целого дня стирки. Вот бы ей сейчас крепкого-крепкого кофе с сахаром и со сливками. Только где его купишь? Если бы было как раньше, он пошел бы сейчас и купил, у него есть на что купить.

Засунув руку в карман, Тойво крепко сжал пакетик с деньгами. Новое чувство вдруг овладело им, наполнило грудь. Находясь среди рабочих, он словно вырос, стал больше. Случалось ему и получить от руки старого рабочего подзатыльник и услышать крепкое словечко, сказанное строгим голосом. Но та же жесткая рука становилась теплой и щедрой, когда надо было помочь ему. Его, маленького оборвыша, мальчика на побегушках, не презирают. Наоборот, говорят о нем всегда очень тепло, сочувственно — ведь это же сын Венну, брат Тенхо.

И Тойво вспомнился один случай. Правда, это было давно, когда умер отец...

После его смерти к ним однажды пришли рабочие с верфи. Тойво хорошо помнит, как растерялась мать. Почему-то вдруг стала вытирать стол передником, попросила гостей садиться, а Тойво на ухо шепнула: «Сбегай к Ялоске, займи сахару».

— Так вот это, значит, от профсоюза металлистов, — сказал один из рабочих, передавая матери конверт.

Мать повертела его в руках, затем положила на комод.

Когда рабочие ушли, она долго сидела у окна.

Тойво видел, что в конверте было много денег, были даже крупные бумажки. Он тогда не понял, откуда эти деньги, думал, что их прислал какой-то добрый дядя.

— Не дядя, а профсоюз... Венну был всю жизнь в профсоюзе... — сказала мать. А что такое профсоюз, она Тойво толком не сумела объяснить. И только теперь, на верфи, он понял, что это такое.

Его, профсоюза, нигде не видно, но он повсюду. Его решениям подчиняются все рабочие, все как один. Сначала, правда, случается, и поспорят. Тойво любит слушать такие споры. Но потом, когда приходят к единому мнению, от решения уже не отступаются. И каждый считает это делом чести. Особенно же сила профсоюза видна во время забастовки.

Профсоюз имеет свою кассу, в которую каждый рабочий вносит из зарплаты определенную сумму. Все деньги проходят через руки дяди Юкки, он — профсоюзный казначей.

Теперь и Тойво хочет вступить в профсоюз, если только примут. Наверно, примут. Должны принять. Он же сын Венну Халонена.

Обо всем этом Тойво размышляет по дороге домой. Он торопится, хочется поскорее рассказать матери, порадовать ее.

В прачечной уже никого нет, только одна мать все еще работает. Она полощет белье, Тойво видит, что мать уже совсем выбилась из сил.

Белье надо прополоскать в трех-четырех водах, чтобы не оставалось запаха мыла. Полоскание — самое тяжелое в маминой работе. Особенно достается зимой, когда приходится полоскать в ледяной воде.

Халоска полощет простыню в большой лохани, затем начинает отжимать ее. Вода стекает в лохань, простыня свертывается толстым жгутом на руку прачки. Она выжимает ее до тех пор, пока с нее не перестает капать. Волосы ее прилипают к потному лбу. Потом, встряхнув тяжелую простыню, Халоска укладывает ее вместе с другими. Устало прислонясь к лохани, утирает пот с лица и замечает позади себя сына.

— Ну, что?

Тойво торопливо делится своей радостью.

— Иди, готовь ужин, а я тут докончу, — говорит он, Халоска сначала колеблется, но потом все-таки уступает сыну. Тойво уже большой, он помогал ей и раньше отжимать белье.

Тойво скинул с себя пиджачок, закатал рукава рубашки, умылся. И вот уже скручивает огромные простыни, которых так много в лохани.

Упорства у Тойво хватает. Работать он умеет. Он хочет научиться всему и берется за любую работу. И никакой труд не считает зазорным для себя. Он моет даже пол и посуду. И вот еще одна простыня отжата так, что лучше некуда. Тойво встряхивает ее, как это обычно делает мать...

Хлопнула дверь. В прачечную вошел Лассэ Ялонен, лучший друг Тойво. Он вплотную подходит к Тойво и протягивает удивленно:

— Я вижу, ты настоящий китаец, белье полоскать вздумал. Я слышал, что только у китайцев мужчины прачками работают...

— Я кем угодно работаю, — отвечает Тойво и широко улыбается.