И как начнет, бывало, Ульяна Федоровна рассказывать, то мне сделается так страшно, так страшно, что я прижмусь к ней как можно ближе и ноги подберу под себя, чтобы кто-нибудь из-под дивана не схватил меня за ногу.

 -- Вот дети мои! говорит няня, я тогда еще была ребенок глупый, как моровую-то язву послал Господь на Москву. Жила я с покойной матушкой у богатого купца на Покровке, в большом, каменном дому, что выходил углом на самую площадь. Вот, как увидал купец, что люди начинают мереть как мухи, и накупил всякого рода провизии муки, дров, живности разной и много разного рода съестного, наложил все анбары битком, да и ворота на запор, да и прикрепил их цепями железными, и железными ставнями окна на улицу заколотил.

 "Вот мы и начали жить затворниками; скука-то, скука то такая, что ужасть! Одно было утешение: встанем, бывало, на подоконники, да и давай смотреть в сердечки ставень, чтС делается на улице. А посмотришь, то такого страху наберешься, что по целым ночам не спишь -- так озноб и пробирает, словно лихорадка трясет.

 "Видала не раз, как это каторжники, в дегтярных зипунах, выносят покойников из домов, а иные грешные тела просто бросят из окошка, с третьего этажа, на улицу, да уж после и подберут их или потащат баграми до телег, набросают их туда кое-как, одного на другого, да и повезут хоронить; а телеги-то скрипучие такие, да тяжелые! как заскрипят, да застукают по мостовой -- так и бежишь спрятаться в погреб, уткнешься в угол носом, зажмешь уши, да и простоишь так, пока хозяин не придет сказать, что телеги проехали.

 "Раз.... вот уж страху-то мы набрались - и Господи Боже мой! какого страху! - Раз, дело было к вечеру, - вдруг слышим -- стучат в ворота, а ворота так и трещат, и цепи звучат, такой гвалт поднялся на улице! -- Мы к окнам, а уж купец, хозяин, давно стоит на окне и смотрит в скважину, и лица на нем нет, сам на себя не похож.... да как закричит: "Эй, вы! не смей никто смотреть в окно! не то пришибу! Молитесь лучше Богу!"

 "Батюшки светы! подумали мы, должно быть хозяин то занемог моровой язвой; и лицо-то такое бледное, и глаза налились кровью, и весь-то дрожит как осиновый лист.... Мы и вон из горницы, бежать благим матом за хозяйкой, -- а хозяйка, такая добрая была и богомольная, все Богу молилась -- прибежала она в горницу, мы за ней -- смотрим, хозяин все глядит в щелку.

 "А на улице-то, на улице такой содом идет и не прибавляется."

 "ЧтС это с тобой, батюшка Прохор Ильич? спрашивает хозяйка -- "Не подходи, говорит купец, убью до смерти! Не твое дело...."

 "Вдруг, как ножом отрезало: -- разом все стихло на улице. Смотрим, на хозяина лице нашло, перекрестился, сердечный, и говорит: "Ну, детки, говорит, благодарите Всевышняго Бога! от лютой смерти избавил Он нас грешных.

 "И начал рассказывать, как каторжники разграбили соседний дом, где хозяева и домочадцы все до одного повымерли,--перепились, окаянные, пьянешеньки, да и вздумали и наш дом грабить. Вот они подошли к воротам да и начали стучаться, -- видят, ворота не подаются, и закричали: "Эй, ребята! давай из печи головешку -- зазжем купца!..."

 "Вдруг, видит хозяин, скачет по улице генерал в ленте, а за ним царские драгуны, да как налетят на каторжников, да как почнут их тузить палашами -- мигом всех разогнали.

 "То-то страху-то, страху-то было, мои сердечные! Ведь испекли бы нас окаянные, как раков - живьем!..

 "И чего-то, чего не обещались мы пресвятой Иверской Богоматери. Мы после с матушкой и в "Кеов" ходили пешком - благодарить св. угодников за спасение

 "Нам уж после страшно было и подходить к окну, а всё нелегкая тянула тебя посмотреть на улицу.

 "Вот и слышим мы раз ночью, стонает кто-то на площади -- да так стонает, что сердце у меня поворачивалось. Мы и не выдержали, - сем, говорим, посмотрим в окно, -- а ночь-то была как день светлая! -- смотрим -- батюшки-светы! посередь площади сидит человек на высоком колу! руки-то у него связаны, а ногами так и машет и шуба на нем богатая, так и развевается! - да как вскрикнет вдруг -- так мы с окон так и попадали; а то опять застонает: "Дайте, говорит, православные, водицы испить".

 "Это, сказывали нам после, наказывали, по указу Царицы, какого-то человека за измену."

 А на дворе становилось темно, а мне до того страшно, что я не смел пошевелиться и посмотреть вокруг себя, и звук бабушкина колокольчика заставлял нас всех вздрогнуть.

 Девушка бегом бросалась из горницы и мигом возвращалась с зазженной свечей, и я, еще бледный от страху, шел в гостиную; бабушка поднимала меня с пСлу, целовала и клала возле себя на постель, и мой страх начинал проходить - а через полу-отворенную дверь в столовую я слышал, как трещали дрова в печке и как покашливал Илья Васильич, накрывая стол для чая.

 К чаю все опять сходились к бабушке и, снова подойдя к ее руке, садились по своим местам, потому что у каждого было свое место: дяди и тетки помещались против бабушки; подле нее, по правую руку, садился мой отец, и если он не приходил к чаю, то места его никто не занимал, а я по левую, - почетное, завидное место, которое я сохранил до самой смерти бабушки.

 Откушав чай, дяди уходили к себе; оставались только тетки и мой отец, провести остальной вечер с матерью; и все опять переходили в гостиную, и помещались возле бабушки за столом. Дамы начнут вышивать что-нибудь гладью или по канве, бабушка примется за чулок, а старая няня, запрятавшись в уголок, погрузится в полу-дремоту а все не оставляет своего чулка и беспрестанно тыкается носом о вязальные иголки.

 Когда все усядутся, отец мой скажет: "Не прочесть ли вам, матушка, житие святого нынешнего дня?"

 "Прочти, пожалуста, Пaвел", скажет бабушка, "я очень люблю слушать, как ты читаешь"; - и отец мой пойдет за книгой в шкап, что подле образной, а я побегу перед ним. Так как мне было запрещено брать книги из шкапу, а услужить бабе Анне хотелось, то когда отец вынет огромную книгу из шкапу, я тотчас возьмусь за кончик и понесем вместе бабушке книгу.

 И в маленькой гостиной воцарялось молчание, и все слушали со вниманием, как мой отец, громким и приятным голосом, читал Чети-Минеи -- и долго он читал, так долго, что я засыпал, прикорнув головой к коленам бабушки, и просыпался только на другое утро в моей кроватке, чтобы начать день громким возгласом: "баба Анна!"

 Гостей к нам ездило много, но бабушка, сколько мне помнится, их не очень жаловала, и их принимали в большом доме; однако ж все заходили к бабушке, чтобы подойти к ее ручке.

 Помню из них одного, нашего близкого соседа, который, с колокольчиками и бубенчиками, подъезжал прямо к подъезду нашего флигеля, как буря врывался в него, гремя шпорами и большой саблей, прямо шел в гостиную, бросался на бабушкину руку, целовал ее несколько раз, громко причмокивая губами, и громко расспрашивал о здоровье; потом вынимал из кармана пряник, совал его мне в рот и, не смотря на крики бабушки и няни, брал меня на руки и заставлял выкидывать на воздухе разные гимнастические штуки, к неописанному страху бабушки и к величайшему моему удовольствию.

 Другому досталось бы порядком за пряник и гимнастику, но соседу нашему все сходило с рук; он, как и я, был у бабушки на особых правах: она на него никогда не сердилась, а кричала только: "Оставишь ли ты ребенка! полоумный этакой! Оставь! говорят тебе! ручку ему сломаешь!..."

 А няня, принимая меня из его рук, утомленного движением и помирающего со смеху, только говорила в пол-голоса: "Эх, усищи-то отпустил в аршин, словно нехристь какой!" А сосед наш, вместо ответа на такую обиду, не смотря на сопротивление няни, брал ее вместе со мной в охабку, и мы втроем начинали вертеться по горнице.

 Добрый мой друг, сосед наш, ходил всегда в сером милиционном полукафтанье, с оловянным крестом на груди; глаза у него были большие, серые, на выкате, а усы такие длинные, что я таких длинных после и не видывал; все это придавало ему, с первого взгляду, сердитый вид, не мешавший ему быть предобрейшим человеком.

 В воскресенье и большие праздники и дни ангела кого нибудь из семьи, наша однообразная жизнь оживлялась немного.

 С раннего утра во флигеле начиналась беготня и какое-то бестолковое движение: ставили самовары, грели утюги; девушки по две вдруг бросались в двери, причем роняли из рук чашки, и проч.

 Только-что ударят в колокол нашей ружной церкви, выстроенной подле самого флигеля, бабушке подадут лисью шубу, крытую темно-лиловым атласом, и такого же цвету капор, и, поддерживаемая с одной стороны Ильею Васильичем, в новом сером кафтане, а с другой одной из сенных девушек, бабушка торжественно отправлялась к обедне.

 Случалось, что бабушке, которая часто прихварывала, это путешествие становилось не под-силы, тогда она, во время обедни, садилась в столовой у окна, которое выходило прямо на церковь, надевала очки и читала книжку в зеленом переплете с застежками, и когда благовестили к чтению св. Евангелия или к Святая-святых - она вставала с кресел и молилась, стСя.

 После обедни вся семья, а иногда и гости, приходили во флигель, и беседа в нашей гостиной, хотя скромная и приличная по обыкновению, оживлялась более, потому-что ни бабушка, ни тетки, ни няня по праздникам не работали, считая это за грех; к-тому же, тотчас после обедни, мужчинам подавали водку и закуску, а дамам чай и кофе.

 В эти дни все оставались обедать у нас, и чтР за чудные кушанья подавались тогда за столом: то двухэтажный дом с башней, окнами, дверями и трубой из леденцу - а в доме мороженое; то блюдо все в огне, и все кушали с огнем, и мне очень бы хотелось поесть кушанья с огнем - но бабушка клала для меня порцию на тарелку, тушила огонь водой и в таком виде давала мне его покушать.

 За обедом дядя Маркиз до того отличался, что в маленькой нашей столовой то и дело раздавался хохот. Сама бабушка смеялась, приговаривая: "Ах, ты, Маркиз, Маркиз! ведь тебе уже под сорок! скоро ли ты остепенишься и будешь порядочным человеком!" И после обеда, когда Маркиз, вместе с другими, подходил к ручке, бабушка драла его тихонько за ухо, приговаривая: "Вот тебе, повеса, вот тебе!" А дядя за это бросался ее обнимать, -- вольность, которой никто кроме его не позволял себе с бабушкой.

 Нам было всем очень весело в праздники; но это еще ничего не значило в сравнении с удовольствием, которым мы наслаждались в день Вознесения Господня, -- во имя которого была построена наша церковь Тут, кстати, расскажу, по какому случаю выстроена была наша небольшая, красивая церковь,.

 У прадедушки моего были две дочери-двойнички и такие хорошенькие, что их все называли безприданницами; несмотря на это, отец и мать готовили им приданое с самого дня их рождения, как то делывалось в-старину. Подарки, которые крестные отцы и крестные матери (тогда их было по нескольку у новорожденного), клали ребенку "на зубок", сохранялись в особых сундуках; для новорожденных ткали полотна, плели кружева, покупали у разносчиков меха, богатые материи целыми кусками и проч. -- и все это пряталось в огромные красные сундуки, обитые медью, и сохранялось в приданое дочерям.

 Двойнички росли, тешили отца и мать, выросли и, в один и тот же день (в день Вознесения Господня) - скончались девушками. И на их приданое прадед мой выстроил ружную церковь.

 В этот день мы угощали, или, как тогда выражались, "кормили" наших крестьян, и к этому дню у нас недели за две начинались приготовления; на лугу, против дома, строили качели, висячие и круглые, устраивались столы, закупались ленты, сережки, подзатыльни, кольца и проч. -- для баб и девок; а для мужчин покупали вина и варили брагу.

 К этому торжественному дню, еще накануне, съезжались к нам родственники и соседи, иные с семьями, и иногда верст за сто-и дом наш и флигеля наполнялись с чердака до погреба; холостые же гости помещались в амбарах, в каретном сарае или в сеннике....

 Вот, после обедни, отслуженной на этот раз соборне, весь народ, большая часть которого стояла и молилась на паперти и наполняла церковный двор, и привалит, бывало, к террасе нашего большого дома; а на террасу выходит бабушка, окруженная всеми своими детьми и гостями,--и начнут православному народу подносить по чарке водки, и, чтС меня очень удивляло, бабы и даже дети, подходили также к террасе, залпом выпивали водку и потом шли себе, как ни в чем не бывало.

 Выпив по чарке вина, все садились за огромные столы; тут кашевары начинали разносить им, из огромных котлов, дымящияся щи, говядину в кусках, кашу гречневую с подливкой и кашу пшенную с маслом, -- а браги в этот день выпивалось православными нашими мужичками около двух варей, т.-е. ведер до полутораста. К концу обеда, какая-нибудь лихая баба запевала звонким и несколько пронзительным голосом: затянет плясовую, весь народ подхватит ее хором, вскочит с мест, и, приплясывая и прискакивая, отправится опять к террасе, а впереди разряженные бабы и девки кружатся, подперев "руки в боки".

 Тут опять начнут им подносить вина, и пойдет такой шум, такой гвалт, такой гик, такая кутерьма --что просто становилось страшно.

 В пляску баб обыкновенно мешался и наш усатый сосед (разумеется после обеда) и откалывал ногами такие штучки, припевая при этом такие песенки, что на дворе стоял хохот, а дамы, зажав уши, бегом бежали с террасы в дом.

 И далеко за полночь не давали нам заснуть скрып качель, веселые песни и хохот расходившихся мужичков....

 Так жили мы несколько лет мирно и весело, и никакое горе, никакое необыкновенное происшествие ни разу не возмущало спокойствие нашего семейного быта.

 Раз только приключение с старым личардой бабушки, поставив весь дом вверх дном, нарушило мирное однообразие нашей жизни, и надолго послужило поводом к бесконечным об этом приключении розсказням.