-- Можно? -- весело спросила она мужа.

-- Отчего же, конечно, офицер и сестра милосердия всегда должны быть близки, -- отозвался добродушно, но как-то невесело Игорь Александрович.

Сам не знаю почему, но с этого момента я начал особенно зорко наблюдать за Лелечкой и Лезгинским. И в течение трех суток заметил только, что у Лелечки все время особенно сильно блестят глаза и что она особенно ласкова с мужем. А больше ничего, ровно ничего.

В конце концов, мне стало стыдно. Помню, как неловко было, когда; однажды ночью, корнет спрыгнул с верхнего места и долго не приходил, а потом вернулся и, увидев, что я лежу с папиросой, сказал:

-- Совсем забыл, -- еще сегодня утром нужно было сдать телеграмму в Самару, ну, да ничего, я отсюда...

Штабс-капитан сладко храпел.

С утра наш квартет все время держался вместе. По вечерам Лезгинский всегда долго и хорошо играл, пока не потухало электричество в ресторане. За столом по-прежнему он говорил очень мало. Фотограф успел уже проявить в темной ванной наши снимки. Лелечка и корнет вышли лучше всех.

Я прекратил свои наблюдения. И хотя Лезгинский редкую ночь не выходил, но это меня больше не тревожило.

Дня за три до Иркутска мы, по обыкновению, ужинали вместе. Помню, я уронил вилку и нагнулся, чтобы ее поднять, и чуть не упал, потому что увидел совсем ясно и совсем близко, как ботинок Лелечки крепко жмет сапог корнета. Нечаянно поместить таким образом ногу было невозможно.

Я едва досидел. Лелечка все поняла. Я почувствовал на себе ее полный презрения и ненависти взгляд. Но целый день она и корнет держались весело и просто. А мне было тошно и больно. Штабс-капитан, как нарочно, говорил и с корнетом, и с женой, и со мной особенно ласково. Я старался не глядеть на него.

Незадолго до отъезда на восток мне пришлось быть экспертом в военно-окружном суде. Когда ввели в зал заседания подсудимого для объявления ему приговора, которого он еще не знал, я заметил, что председательствующий отвернулся от несчастного солдата и все время, видимо, старался не встречаться с ним взглядом.

Мое положение было еще хуже, потому что я чувствовал себя не судьей, а соучастником.

Все время я буквально убегал от штабс-капитана.

Хотелось поскорее приехать в Иркутск, где я должен был пересесть в санитарный поезд и расстаться с моими попутчиками.

Кроме тяжелого сознания в своем "соучастии", меня еще мучила досада на то, что казавшиеся мне такими нелепыми теории какого-то юнца, почти мальчишки, подтвердились самым блестящим образом. Вся эта, в сущности, обыкновенная история подействовала на меня сильнее, чем я ожидал. По ночам я перестал спать и часто выходил в коридор вагона, -- мне тяжело было глядеть на спокойно лежавшее на подушке, так близко от меня, лицо Игоря Александровича.

Лезгинский же, вероятно, думал, что я выхожу из купе с исключительной целью помешать ему и его любовнице.

Помню, я проснулся в три часа ночи и закурил папиросу. Корнета надо мной не было. Штабс-капитан крепко спал. И твердо решил лежать до самого рассвета. Бросил папиросу, попытался заснуть, -- ничего не выходит. Дышать было нечем и хотелось пить. Снова закурил. Чем дальше, тем хуже я себя чувствовал, -- точно заживо погребенный. Наконец, я не выдержал и начал одеваться.

Штабс-капитан спал.

В дверях я почти столкнулся с корнетом. Он дал мне дорогу, обождал, пока я закрыл дверь купе, и мягко сказал:

-- Доктор, мне нужно с вами поговорить.

-- Я к вашим услугам.

-- Если вы не боитесь холода, выйдем на площадку.

-- С удовольствием, здесь так душно.

-- Да, проклятый истопник переусердствовал...

-- Даже как-то трудно себе представить, что мы в центральной Сибири, в тайге, и что за этими тонкими стенками вагона, вероятно, сорокаградусный мороз.

-- Д-а-а-а...

И мне и корнету инстинктивно хотелось отдалить начало щекотливого разговора. На площадке он вынул тоненькую папироску, закурил и сказал:

-- Дорогой доктор, я не сомневаюсь в вашем благородстве, ну и еще в известной житейской опытности, что ли. Затем, вы так же, как и я, наделены большой наблюдательностью... Так вот, вы, конечно, заметили, что я и Лелечка близки... Так вот, нужно, чтобы ее супруг об этом никогда не узнал.

-- Спасибо за доверие. Я думаю, что это само собой разумеется. Только позвольте вам сказать еще, что я совершенно не хотел врываться в вашу интимную жизнь.

-- Знаю; иначе я бы не стал говорить таким образом...

Мы замолчали. Корнет закурил новую папироску и спросил:

-- Помните, доктор, наш первый разговор?

-- Помню, к сожалению, помню.

-- Почему же "к сожалению"?

-- Да потому, что после таких случаев всякая любовь и всякое серьезное чувство начинает казаться только человеческим вымыслом, а все женщины -- курицами...

-- Тем не менее, ни я, ни Лелечка, в этом не виноваты.

-- Пожалуй... Насколько я заметил, вы с ней почти не разговаривали. Скажите же пожалуйста, как это могло случиться?

-- А так. Мы с ней стояли днем вот на этой самой площадке; я видел и чувствовал, что нравлюсь ей. Она долго смотрела на меня и, наконец, спросила: "О чем вы думаете". Я ответил: "О том же, что и вы". Она покраснела и сказала: "Ну, не дай Бог". А вечером, когда вы и штабс-капитан были в ресторане, я вошел в купе к Лелечке, и там случилось то, что должно было случиться. Видите ли, конечно, все это очень странно, но Бог и женщины меня любят, и потому, вероятно, я до сих пор еще не расплатился за все свои грехи. Однако, лучше вернуться в свое купе.

Стараясь не звенеть шпорами, мы вошли и тихо разделись.

Штабс-капитан спал.

Через сутки я распрощался со своими тремя спутниками. Началась новая жизнь в санитарном поезде, жизнь, в буквальном смысле слова, не для себя. Не хватало времени не только для того, чтобы читать, думать и вспоминать, но даже на сон и еду.

В первом нашем поезде было более двухсот тяжело раненых людей, при сравнительно небольшом медицинском персонале. Были и сумасшедшие, но ни одного психиатра.

На перевязки уходил почти весь день. Я совсем и надолго забыл о штабс-капитане, его жене и корнете. Казалось странным, что на свете есть какие-то люди, которые никуда не едут. Мы отдыхали только на возвратном пути к Харбину.

В апреле, после боя при Тюренчене, снова началась страда.

Мне не пришлось везти в своем поезде корнета Лезгинского, но я его все-таки видел в госпитале. Осколком снаряда ему вырвало кусок мяса в паху и распороло нижнюю часть живота. Только благодаря молодости и железному здоровью, он перенес двухдневную дорогу от Тюренчена до Харбина, но здесь уже началось заражение крови. На несколько минут я остановился возле его койки.

Приближалась агония. С холодным потом на лбу корнет метался, кого-то звал и не узнал меня.

1912 г.

----------------------------------------------------

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.