Пришлось лечь на диван. Когда стало легче, вдруг жгучей искрой мелькнула в голове мысль, что теперь ребенок может быть кричит, хочет есть, что искусственные соски он не берет и ее старуха мать не знает, что с ним делать.
Сейчас же вдруг новые силы и новая энергия и нервы подвинули все усталое тело.
Надевая шляпу, Елена Ивановна до крови уколола булавкой левую руку, но не заметила этого и только боялась, как бы не пришлось долго ожидать трамвая. Она взяла с собой письмо.
Выходя со двора, она задумала: "если сейчас покажется вагон, значит Бог захочет меня спасти, а нет, тогда все пропало".
С соседней улицы повернул и приближался, мигая зеленой электрической звездочкой, трамвай. -- Гул вагона и шуршание проволоки слились в один мощный звук, -- от него и от того, что гадание вышло в ее пользу, Елене Ивановне стало чуточку веселее.
Нарушевич вернулся в гостиницу, спросил самовар и с наслаждением выпил три стакана чаю, после разговоров с любовницей Богоявленского, у него всегда чувствовалась неприятная сухость в горле. Потом он пошел в кинематограф. Темнота в зале успокаивала. Глаза почти не смотрели на экран.
В трудные минуты жизни он умел быть спокойным, но зато через несколько часов, против своей воли, начинал думать о пережитом. Было совершенно ясно, что он и Елена Ивановна чужие, навсегда отрезанные друг от друга люди. Совесть говорила, что с своей стороны он сделал и делает для нее все что может, и тем не менее хотелось спросить самого себя, не ударил ли он, сегодня, лежачего?
-- Нет, -- произнес он вслух.
Темная голова сидевшей впереди старой дамы обернулась.
На экране бежала жизнь: вырастали и пропадали неведомые города, никогда не виданные черные люди, широколистые пальмы, высокие горы. Потом нелепая драма: жена дала мужу яду в виде какого-то усыпительного средства, но не в достаточном количестве, а сама "занялась" с любовником в той же комнате; потом куда-то ушла, в это время муж очнулся, подкрался к любовнику, задушил его и положил на свое место. А когда вернулась жена, он взял ее за шиворот и начал толочь лицом в физиономию уже настоящего мертвеца.
"Господи, какая чепуха", думал Нарушевич, "и все так бездарно, с такими грубыми эффектами".
Стало скучно Пробираясь в темноте, он вышел из зала и, когда снова очутился на улице, радостно вздохнул. Потом еще долго бродил совсем без цели.
В этом городе он учился в гимназии и в университете, здесь и венчался. Каждый дом, каждая новая улица были полны воспоминанием. Возле церкви Скорбящей Божией Матери Нарушевич вдруг увидел гимназистку необыкновенно похожую на Маню Пужайкову, за которой он ухаживал, когда был в седьмом и восьмом классе. По-старому сладко дернулось сердце и он невольно бросился к ней.
Гимназистка испуганно подняла голову, но сейчас же потупилась, метнулась в сторону и ускорила шаги.
Такое случилось с Нарушевичем в первый раз в жизни.
Он сообразил, что с тех пор, как Маня Пужайкова была гимназисткой, прошло пятнадцать лет, что теперь уже ее дети учатся в гимназиях, а сама она давным-давно позабыла о девичьих увлечениях, ревнует мужа и думает, откуда бы взять побольше денег. И только...
Улицы начали казаться бесконечным кладбищем, на котором погребено все прошлое.
Мысленно он решил, что завтра же уедет в Петербург, а оттуда вместе с Зиной на дачу в Финляндию к новой интересной, осмысленной жизни.
Все прошлое казалось отвратительным, ужасным уродством. Радостно и гордо чувствовал он себя от того, что сумел выйти из этой грязи и думалось: "да, конечно, подлецы и звери те мужья, которые дерутся, а главное не умные они люди; но во сто раз подлее и мерзее те, которые подозревают своих жен, почти знают наверное, что у них есть любовники, и мирятся с этим, прикидываясь ничего не видящими"...
Ноги привели его, наконец, к гостинице. Огромные окна ресторана были еще освещены. Нарушевич подошел к стойке, выпил несколько рюмок водки, закусил зернистой икрой, потом сел за столик и спросил индейки с маринованными вишнями и большой стакан глинтвейна.
На площадке отгороженной плюшевым малиновым шнурком, помещался небольшой оркестр. Играли всем надоевшую с пошлым разухабистым мотивом песню:
Последний нынешний денечек
Гуляю с вами я, друзья...
Но под смычком первой скрипки чахоточного еврейчика простая мелодия обратилась во что-то необыкновенно печальное, почти трагическое, цепляющееся за каждый нерв, так что хотелось, чтобы мотив поскорее оборвался, как читая, иногда, Достоевского, хочется, чтобы герой уже перестал мучиться.
Нарушевич сидел и думал: "это какая-то плясовая панихида, какое-то отпевание; а может быть Елена Ивановна в это время веревку прилаживает и потому мне так тяжело сейчас. Скорее бы удрать из этого ресторана".
Но потом заиграли вальс "Дочь моря" -- и уже можно было спокойно есть. Глинтвейн оказался необыкновенно душистым и вкусным. Захотелось спросить еще стаканчик, потом еще. Пахнувшая корицей, похожая на теплую густую кровь, жидкость успокаивала. Уже все тело просило поскорее лечь, уснуть и ничего не чувствовать
Он расплатился и не совсем твердой походкой поднялся к себе наверх. Опьянели только ноги, а голова работала хорошо, несмотря на усталость.
Швейцар сказал, что его уже давно ожидает посыльный с письмом. Нарушевич сейчас же узнал почерк Елены Ивановны, но не распечатал конверта.
Повернув у себя в номере кнопку электричества, он на секунду зажмурился, и когда открыл глаза, то увидел, что на столе лежит другое, полученное по почте письмо от Зины.
Она писала: "Дорогой мой, я чувствую себя совсем сиротой. Ты мне нужен. Теперь, как никогда, увидела, что ты для меня все, и дети без тебя скучают и томятся. Ради Бога поскорее кончай свои дела и приезжай. Не будь ни с кем жесток. Помни, что в любви люди никогда не бывают виноваты, а что касается подлости, то она есть следствие умственной ограниченности, обвинять в которой тоже трудно. Целую крепко. Телеграфируй, хотя вряд ли тебя это письмо застанет, пишу на авось. Зина".
Все лицо Нарушевича улыбнулось. Он прошелся взад и вперед. Посмотрел на нераспечатанное письмо Елены Ивановны, вынул из бумажника двадцатипятирублевку, обернул ею конверт и надписал "Елене Ивановне".,. Потом секунду подумал и добавил, -- "Богоявленской"...
Он подал рыжему посыльному толстый пакет и небрежно выговорил:
-- Скажите, что другого ответа не будет. Вот вам рубль. Да... и скажите еще, что я сейчас уехал на вокзал.
Потом он быстро разделся, потушил электричество и сладко вытянулся на чистой свежей простыне.
Сознание сытости, сознание, что он любим Зиной и не побежден той, которая осиротила его детей, что послезавтра он будет дома возле милой девушки и возьмется за работу, а главное, что всякие отношения с Еленой Ивановной кончены и действительно навсегда, -- все это слилось в радостный покой. Сердце стало добрым и мысли потекли логично и снисходительно ко всем другим людям.
"Как права Зина, что подлость и мошеннические приемы это следствие умственной ограниченности, в которой никто не бывает виноват, ибо она в большинстве случаев наследственна... Чем, например, виноват тот же Богоявленский, которому полуграмотные родители не сумели внушить самых элементарных сведений о честности. Это понятие у них заменилось, вероятно, словами: выгодно и не выгодно. А дальше семинария... Там что? Схоластика, пьянство, развитие физических сил и только... Ведь не виноват же он в том, что его отдали туда еще мальчиком... Ну, вырос человек глубоко убежденный, что если женщина будет жить на счет мужа, а физически будет принадлежать ему, то это "зело выгодно". А если родится ребенок, так его можно в помойную яму, а то в приют. А затем нужно искать новую... Нет, он не виноват, как не виноват клоп в том, что скверно пахнет ему иначе нельзя, на то он клоп... А разве Елена Ивановна виновата, что два года подряд толчет мне о своем самоубийстве, именно мне, а не тому, кто наобещал ей заботится о явном плоде любви несчастной, а когда она приехала, -- еще раз воспользовался ею как самкою, дал двадцать рублей на дорогу и выпроводил. Даже швейной машины не купил... Нет, не виновата"...
Мысли начали путаться. Среди них мелькала одна самая приятная: "завтра в Петербург"...
* * *
-- Как вы думаете, мама, ответит он или нет? Я сказала посыльному, чтобы хоть три часа ждал, а без ответа не возвращался...
-- А -- ах... Да кто ж его знает. Уже двенадцатый час. И отчего ты не послала прямо из квартиры?
-- Да в наших местах посыльных нет, а кроме того мне хотелось с вами посоветоваться.
-- Что ж со мной советоваться, если ты не исполняешь этих советов, вот и села в лужу...
Старуха чувствовала, что теперь дочь вместе с ребенком будет крепко держаться только за нее. Усталая от жизни, родившая в свое время семерых, она уже начинала тяготиться новым, неожиданно свалившимся на нее младенцем. ее глаза смотрели не ласково. Она часто зевала и подолгу не выходила из своей комнаты. Так же, как и дочь, она еще надеялась, что все "образуется", но после того, как Елена Ивановна рассказала ей о встрече и разговорах с Нарушевичем, эта надежда начала расплываться. Особенно страшно бывало старухе по ночам, когда она забывалась и, услыхав крик ребенка, вдруг вскакивала и несколько секунд не могла сообразить, что это за крик и откуда.
Худая, высокая она ходила в мягких туфлях, стараясь не смотреть на дочь.
Резко цыркнул в передней электрический звонок.
Елена Ивановна молча подала матери ребенка и быстро пошла открывать дверь.
Тот самый рыжий посыльный, которого она отправила в восемь часов, правой рукой взялся за фуражку, а левой подал конверт.
"Слава Богу, что хоть не коротенькая записочка, подумала она, -- значит много думал и много сказать хочет оттого так долго и задержал ответ.
Фамилия "Богоявленской" ее не удивила и не взволновала, -- она привыкла: Нарушевич уже давно писал ей так. И хотя она знала наверное, что возврата к прошлому нет, все таки мелькнула надежда на что-то лучшее. Чтобы продлить эту надежду, она не распечатала письма в передней, а понесла его к матери.
Сначала выпала двадцатипятирублевая бумажка, а затем Елена Ивановна увидала свой собственный почерк и не распечатанный конверт.
И ей показалось, что рушится с громом шестиэтажный дом, в котором она находится; в ушах сначала зазвенело, а потом загудело, поднялся огромный столб пыли и заслонил собою свет. И от всех ее надежд остался только сухой, мелкий, серый песок, из которого даже самый мудрый человек уже не сумеет построить нового здания. Только теперь стало понятно как, еще до сих пор, она любит тех детей, которых прижила с Нарушевичем и самого Нарушевича и всю оставшуюся где-то далеко жизнь, которую она продала Богоявленскому за две копейки.
Она не могла сама себе ответить, почему даже тогда, когда она узнала, что Богоявленский ординарный лгунишка, когда Нарушевич еще готов был простить ее, и еще легко было подняться из грязи посещений меблированных комнат и домов свиданий, почему она продолжала лететь вниз, точно во сне, точно скованная по рукам и ногам?..
Было ясно, что она приняла за счастье одно половое наслаждение с потрепанным Богоявленским, но оно оказалось не менее и не более острым, чем те минуты, которые переживались и с бывшим ее мужем, а теперь мужем Зины... Было ясно, что не дали счастья ни обманы, ни хитрости, ибо в итоге получилось одно неутешное горе.
Как после зубной боли, достигнувшей огромной силы, вдруг приходит облегчение, смешанное с полуобморочным состоянием, так уже не было сил кричать и вопить.
И ее заплетающийся язык выговорил:
-- Мама, вы видите, оно не распечатано... почему?..
-- А потому... Подними деньги. Еще и за это скажи спасибо...
Старуха тоже поняла, что с этим письмом пришел конец всяким надеждам на более или менее нормальную жизнь. Что до самой могилы ей придется нянчиться с дочерью и ее ребенком. И у нее давно не плакавшей, вдруг выкатились из глаз две крупные слезы и медленно сползли по фланелевому капоту.
-- Пойди отпусти посыльного...
Совсем машинально Елена Ивановна вышла в переднюю и спросила:
-- Вам заплатили?
-- Чиво-с? -- прохрипел посыльный и в одну секунду сообразил, что здесь, без всякого риска, можно заработать еще рубль.
-- Вам заплатили?
-- Никак нет, так что они уехали на вокзал... И так, что я больше трех часов времени потерял...
-- Мама у вас есть два рубля?
-- Есть.
Когда ушел посыльный Елена Ивановна покормила ребенка и обрадовалась тому, что он быстро уснул.
-- Ложись и ты на диване, сказала мать. Ехать на квартиру уже поздно.
-- Хорошо.
И больше обе не произнесли ни одного слова, но обеим казалось, что еще долго между ними происходил молчаливый, страшный разговор. Матери хотелось сказать:
-- Я слишком устала, у меня самой гроши и мне надоел твой бесконечный роман, оставь меня, уезжай из нашего города.
Дочь могла ответить:
-- Не беспокойтесь, я понимаю вас, я уеду навсегда и сделаю это так, что вас не будет мучить совесть, не взволнуется и тот кого я любила.
Старуха задремала первая, а Елена Ивановна хотя и лежала на мягком диване и хотела бы уснуть, но ничего не могла с собой поделать.
Мысли горели и перегоняли одна другую. Закопошилась необъятная ненависть, к Нарушевичу. Припомнилось каждое его злое слово. Припомнилось, как он сначала ласково спросил ее, какие у нее отношения с Богоявленским и когда она ответила, что никаких, засмеялся, вынул и показал ей ее же собственное письмо к Богоявленскому полное самых беззастенчивых не намеков... И теперь, через два года ее всю передернуло. Потом проснулось чувство жалости и любви к ребенку, которого она не сможет выкормить, и опять пошли слезы...