Фотоателье «А. Рентц и Ф. Шрадер». Елена Генриховна Гуро и Екатерина Генриховна Низен. 1910–1911

Бумага глянцевая, картон бристольский, матовый коллодион. Государственный музей В. В. Маяковского

Это счастье. Лежать на роскошной перине из мха, видеть, как ветер колышет над тобой гигантские стволы сосен. Сосны уходят в бесконечность неба, так высоко, что даже кружится голова. Они наклоняются и разговаривают друг с другом. О чем? Ах, если бы услышать их слова… Наверное, мы бы даже не смогли понять язык этих древних и мудрых великанов, это под силу только облакам, которые поднялись так же высоко. Красные шершавые линии сосен соединяют небо с землей, прошлое с будущим.

Я бы тоже хотела иметь такие сильные цепкие корни, такие надежные ветви, которые выдерживают и бури, и зимы. Как жаль, что у меня есть всего лишь слабое человеческое тело. Кажется, я бы согласилась быть кем угодно, только не человеком. Этой бабочкой-капустницей, которую заботит лишь отражение солнца в ее прозрачных крыльях. Кустиком черники, чьи ягоды впитали в себя всю темную сладость земли. Кружевным папоротником, который помнит тайны доисторических эпох. Травой полынью с острым запахом, у которой листья с бархатистой изнанкой, покрытой серебром. Желтоклювым скворцом, полным забот о птенцах.

Девушка в длинном белом платье лежит, раскинув руки, на лесной опушке. Ее глаза закрыты. Темно-русые волосы растрепались. Ее душа и мысли — не здесь, а там, в небесах. Даже пара часов в лесу, лежа щекой на родных северных мхах, помогает ей выжить.

Это просто необходимость, когда ты существуешь с оголенными нервами. Там, в столице, всё слишком, всего чересчур. Толпа, взгляды, разговоры, мнения, новости, моды, торопись, скорее, беги, а то не успеешь ухватить свой успех. За утром уже бежит вечер, за весной — осень. Зажигаются и гаснут фонари, после бесконечной белой ночи наступает бесконечно черный день. Люди с одинаковыми лицами, будто в карнавальных масках, танцуют непонятный танец, и я почему-то должна в нем участвовать, как в дурном сне.

Я глажу мох. Он живой. Тут все живое. Ну как можно этого не знать, как можно постоянно жить в корсетном плену, когда хочется дышать полной грудью, распустить волосы, бежать босиком по травам и смеяться вместе с друзьями-птицами. Каждый раз, оказываясь тут, в родных лесах, я словно проваливаюсь в детство; нет, даже не так — обнаруживаю, что детство никуда не девалось, что вся эта взрослая жизнь, в которой нужно снимать квартиру, заботиться об обедах, отвечать на письма, делать визиты и прочее, — просто сон, дурной сон. Мое детство живет здесь, в лесу, притаилось во мхах, как красные горошины клюквы — ими усеяны бессчетные поляны, стоит только сойти с протоптанной тропы и углубиться туда, где никого нет, кроме паутинок и лягушек. Собрать бы все это в корзину и унести с собой, да не выходит, не выходит, сколько ни пытайся. Сквозь пальцы утекает все это: небо, и ветер, и тишина, и звон хвои на солнце. Только надышишься, насмотришься, и опять горло перехватило.

— Елена, где ты? Нам пора.

Нехотя потянуться за шляпой. Обнять на прощание сосну и уйти. Пора ехать в Петербург.

Детство Елены (Элеоноры, как ее назвали в семье) Гуро прошло в псковских лесах, где было имение родителей Починок. С раннего возраста она начала вести дневники, записывая и зарисовывая свои впечатления. Слова и рисунки продолжали органично сочетаться в ее жизни, дополняя друг друга. Стихотворения перетекали в картины, прозу продолжали изображения, а все вместе составляло огромный мир миниатюрной девушки, сердце которой болело за каждую травинку и за каждую, даже нерожденную еще, душу.

«Я немало повидал на свете… но нигде и никогда не встречал так тесно сплетавшегося рисунка и стиха, как у Елены Гуро. Когда она работала над словом, она тут же рисовала. Когда она делала рисунок или акварель, она на краю записывала стихи или прозу. И так с раннего детства… Это было какое-то „солнечное сплетение“ видения и слышания. Гуляя с ней, я всегда поражался ее контакту с природой, до какой степени она соединялась с окружающей жизнью»[65], — вспоминал потом ее муж Михаил Матюшин.

В самом сердце Петроградской стороны среди громадных доходных домов вдруг возникает видение — двухэтажный деревянный особняк с верандой, глядящей в сад. Наверное, тут гуляют под деревьями, пьют чай, любуясь цветами, никуда не торопятся… Мираж? Такой была Петроградка 100 лет назад. Тихой, заросшей, едва начавшей застраиваться многоэтажными махинами. Этот домик был перестроен только в 1894 году, а до этого, в середине XIX века, был и вовсе одноэтажным — первому владельцу, купцу, места хватало.

Музыкант и художник Матюшин переехал сюда с женой Еленой из другого похожего деревянного домика в том же районе. Они кочуют по дешевым квартирам — денег нет, ведь в прежней семье Матюшин оставил четверых детей… Этот домик на Песочной улице (старое название улицы Профессора Попова) был тогда общежитием для литераторов, жилье сдавали за условные деньги или вовсе бесплатно. И для творческой пары это просто подарок. Они переезжают в квартиру № 12 на втором этаже. Там всего три комнатки, одна из них становится мастерской.

Елена проживет здесь совсем недолго, а Михаил — всю оставшуюся жизнь. В наше время все здание занимает Музей петербургского авангарда, он именуется также Домом-музеем Михаила Матюшина (в названии не упомянуты ни Елена Гуро, ни следующая его жена, Ольга Громозова-Матюшина, тоже писательница и художница).

С черно-белых фотографий на нас глядит девушка со вздернутым носиком и распахнутыми глазами; блузка с широкими рукавами застегнута на все пуговицы, простая длинная юбка, смешной вязаный берет, блуза украшена бантом — так может быть одета и наша современница. Милая, смешная, на дне глаз немного грусти. Матюшин часто фотографирует Лену: вот она сидит за столом, вот на мостках в лесу, с альбомом, запрокинула голову к верхушкам деревьев, вот с любимым котом, вот Елена с Михаилом сидят, обнявшись, на диване. Вот она за своим письменным столом: обои в мелкий цветочек, что-то пишет или рисует — какие миры рождаются в этот момент в ее голове?

Художница Елена Гуро — один из ярких примеров невидимости женщин. Она хорошо известна специалистам в литературе и в живописи, но мало знакома широкой публике. Ее дед по отцовской линии, маркиз, в 1793 году бежал в Россию от Французской революции, отец сделал военную карьеру и дослужился до генерала, а родившаяся почти век спустя, в 1877-м, Элеонора чувствовала родство именно с северной природой и землей — она ее питала и вдохновляла.

На рисунках, акварелях, картинах Гуро почти всегда присутствуют деревья. Отдельный листок, стебель, бутон, ягода — уже сюжет, рассказ, а не подготовительный этюд к чему-то другому. «Возможно, что в деревья вселяются духи гораздо более высокие, чем души людей. Чтобы создать эту громадную молитву гигантов к небу»[66], — напишет Елена.

Уже в 13 лет Елена Гуро поступила в Рисовальную школу Общества поощрения художеств, которая находилась тогда на Большой Морской улице. Позже занималась еще в нескольких частных студиях — у Яна Ционглинского, потом в школе Елизаветы Званцевой. В студии Ционглинского на Литейном проспекте преподаватель, чтобы погрузить своих студентов в стихию живописи, играл на рояле, утверждая, что звук и цвет едины. Елена и сама чувствовала это всем существом, ей не нужны были доказательства. А Матюшин пойдет дальше и в 1920-х годах в группе «Зорвед» (название образовано от слов «взор» и «ведать») станет исследовать влияние цвета на восприятие формы. «Быть в мастерской Ционглинского значило быть на грани всех современных знаний и понятий в искусстве, как за границей, так и у нас»[67], — писал он.

Елена Гуро «Пейзаж». Коллекция И. С. Зильберштейна, этюд. 1905

Холст, масло. Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина

Вот как вспоминает Матюшин встречу в мастерской, когда он впервые обратил внимание на Елену: «В тот день работающих было мало, и я вдруг увидел маленькое существо самой скромной внешности. Лицо ее было незабываемо, Елена Гуро рисовала „гения“ (с гипса). Я еще никогда не видел такого полного соединения творящего с наблюдаемым. В ее лице был вихрь напряжения, оно сияло чистотой отданности искусству»[68]. Но больше всего, кажется, она училась у самой природы.

В конце 1904 года Гуро и Матюшин начали жить вместе, чуть позже поженились. В их квартире стали собираться те, чьи имена теперь первыми выскакивают в поиске по запросу «русский авангард»: Казимир Малевич, Велимир Хлебников, Павел Филонов, Алексей Кручёных, Владимир Маяковский, Давид Бурлюк… Здесь заработало издательство «Журавль», которое выпустило первую книжку футуристов — скандальный «Садок судей». Деньги на издание дала Елена Гуро. Книг самой художницы при жизни вышло только две и одна — уже после ее смерти. Они прошли незамеченными широкой публикой; тираж «Шарманки», большей частью нераспроданный, автор потом разослала по больницам и приютам. Во втором сборнике — «Осенний сонн» — были напечатаны ноты скрипичной сюиты Матюшина к одноименной пьесе Гуро, то есть к словесному и изобразительному измерению добавилось еще и музыкальное видение. Сегодня литературоведы все пристальнее изучают творчество Гуро, отмечают ее новаторство, а также влияние, например, на молодого Маяковского, который использовал ее городские мотивы и настроение в своей ранней лирике. В начале же века лишь тонкие ценители — Блок, Хлебников, Ремизов, Каменский — отметили нового поэта.

«Мы решили поздравить Елену Гуро с вышедшей большой книгой „Шарманка“, где ее исключительное дарование было густо, ветвисто и стройно, как сосновая роща. И сосновым теплом веяло от всей книги. Легко дышалось, читая книгу Елены Гуро, и хотелось любить каждую каплю жизни. И мы бесконечно умели любить жизнь, мир и этот деревянный домик на Песочной, где обитала Елена Гуро в гнезде своих слов»[69], — написал потом поэт Василий Каменский в воспоминаниях.

С Блоком Гуро общалась и как художница, когда ее пригласили проиллюстрировать его стихотворение в журнале. Кручёных тоже хотел видеть ее иллюстратором своих стихов — они вели переписку, но издание не состоялось из-за смерти Елены.

Гуро сильно переживала, что публика не понимает ее поэзию. В 1910 году, получив отказ из очередного журнала, она больше не пыталась широко распространять свои произведения и решила печататься только совместно с единомышленниками. Так, ее тексты и иллюстрации вошли в оба сборника «Садок судей». Кстати, среди авторов была и сестра Гуро Екатерина Низен, тоже поэтесса и писательница.

«Ее излучавшаяся на все окружающее умиротворенная прозрачность человека, уже сведшего счеты с жизнью, было безмолвным вызовом мне, усматривавшему личную обиду в существовании запредельного мира»[70], — говорил Бенедикт Лившиц, впервые встретившийся с ней накануне издания «Садка судей». Карманного формата книжица, напечатанная на оборотной стороне обоев с нарушением всех правил орфографии и книгоиздания, тогда произвела взрыв, а сегодня хранится в музеях и является библиографической редкостью. Давид Бурлюк писал, что и обои были неслучайны: «Всю жизнь вашу пройдем огнем и мечом литературы: под обоями у вас клопы да тараканы водились, пусть живут теперь на них молодые, юные, бодрые стихи наши»[71].

Книга «Небесные верблюжата», выпущенная Матюшиным и сестрой Гуро Екатериной в 1914 году, после ухода художницы, скомпонована из стихов, рисунков и прозаических отрывков. В текстах Гуро развивает сюжет о своем нерожденном сыне Вильгельме фон Нотенберге. Из импрессионистических зарисовок встает перед нами его фигура — образ одинокого и непонятого поэта, всеми гонимого, умирающего и воскресшего в новом обличье. Сама Елена видит себя матерью всего живого, которой жалко всех, кто страдает. А вокруг этой трагедии, как всегда у Гуро, трепещет и живет природа: пушатся цветы иван-чая, сияет лес в солнечном свете, развеваются на ветру кудри берез. Образы, которые она создает в своих текстах и в своей живописи, объемны, они выстраиваются не из одного конкретного текста или изображения, а из всего корпуса текстов, стихотворений, рисунков — а также из мерцающего дрожания между строками, за пределами рам, из того, что не сказано, потому что сказать это прямо невозможно. Вильгельм — тоже она сама, только в мужской ипостаси: одинокая, ненужная, непонятая. Но это не важно, потому что есть нечто куда большее, чем людское признание.

После смерти Гуро вышла и ее совместная с Хлебниковым и Кручёных книга «Трое» — обложку нарисовал Малевич. В сборник вошло два десятка стихотворений Гуро, среди них ставшее сейчас культовым стихотворение «Финляндия». В предисловии Матюшин написал: «Вся она, как личность, как художник, как писатель, со своими особыми потусторонними путями и в жизни и в искусстве — необычайное, почти непонятное в условиях современности, явление. Вся она, может быть, знак. Знак, что приблизилось время»[72].

В «Финляндии» Гуро звукописью передает картину любимой северной природы: лес, озеро, ветер, белая ночь, в танце кружатся то ли девушки, то ли сосны с девичьими именами, они перекликаются, и эхо голосов разносится далеко вокруг…

Картины Гуро тоже выставлялись мало — при жизни состоялись всего три выставки. Хотя в 1909–1910 годах она вместе с Матюшиным была в числе основателей объединения «Союз молодежи», ее картины, судя по воспоминаниям мужа, показали, видимо, только в 1912-м. На следующей, Пятой выставке осенью 1913 года были уже посмертно выставлены почти вся живопись и графика художницы. К сожалению, неизвестны ни список, ни даже точное количество ее работ, участвовавших в том показе. В 1919 году Матюшин устроил персональную выставку Гуро в Доме литераторов на Карповке.

Елена Гуро. «Скандинавская царевна». 1910

Холст, масло. Государственный Русский музей

Одна комнатка в доме на Песочной — мемориальная экспозиция художницы и поэтессы, где можно увидеть ее работы и личные вещи. В Петербурге это единственный музей, где есть отдельная экспозиция, посвященная женщине, занимавшейся искусством.

«Многие предметы не так ничтожны, но прекрасны и одушевлены жизнью, в них скрытой. Отсюда — вовсе не случайно обращаюсь все время к неодушевленным предметам… В каждой вещи есть ее душа, или вложенная в нее ее творцом, автором, или полученная ею из наслоений на нее окружающей жизни. Что-то на вещах остается от взглядов глаз, прикосновения пальцев, от наслоений эпох и времен»[74], — утверждает Елена в одном из писем.

В витрине — самые простые, обыденные вещи: булавка для прикалывания шляпы, украшенная жемчужиной, расческа, фигурка слоника на счастье, коробочка с каштанами и морскими камешками, розовая атласная лента, щеточка для полировки ногтей… Как будто мы заглянули в шкатулку барышни, жившей сто лет назад, однако барышня эта за лентами и шляпками скрывала огромное сокровище, и мы в ее стихах и рисунках видим лишь малую часть богатства, ушедшего навсегда.

На многих ее картинах — тоже ничем не примечательные предметы: ковш, бочонок-копилка, деревянные игрушки, фарфоровая чашка, бочка для сбора воды — или же природные элементы: камень в воде, корни дерева, ветка клена, причудливо закрученные ростки папоротника, а также, снова и снова, любимые сосны. Художница видит переливы цвета и изысканность формы в повседневности, которая ее окружает, не пытаясь придумать какие-то другие декорации.

Продолжить свое дело Елена не смогла: в 1913 году она умерла от лейкемии, или белокровия, как тогда говорили. Похоронили Гуро в местечке Уусикиркко, где они с Матюшиным летом отдыхали на своей даче (сегодня это поселок Поляны Выборгского района Ленинградской области). На могиле Матюшин поставил скамейку и ящик с книгами жены, чтобы любой желающий мог почитать их. На одной из картин, выставленных в музее, он изобразил вид от могилы: часть ограды, сосны, песчаный косогор, дорожка и деревья вдали. К сожалению, в войну захоронение уничтожили.

Елена Гуро. «Утро великана». 1910

Холст, масло. Государственный Русский музей

«Елена Генриховна, обращаясь к миру, всегда остается существом-ребенком, в ней звучит всегда прекрасная струна вечно женственного, его нежности, грациозной улыбчатости. Эта задушевность сквозит в каждом штрихе, оставленном нам ее узкой тонкой рукой: Гуро так была ответна нежности, разлитой повсюду вокруг в природе, ею созданной, что с нежной улыбкой примирения, не иначе, принимает она жизнь»[75], — писал Давид Бурлюк в «Кратких воспоминаниях о Елене Гуро».

Как описать одним словом трепещущую на ветру молодую сосенку на опушке леса, ее нежные, мягкие зеленые иголки, аромат, который она издает, напоенная полуденным солнцем, глубину оттенков смолистой коры, переливающейся, словно драгоценный камень, от холодного серого через теплый розовый к огненной охре? Это невозможно сделать. Ее можно почувствовать, если быть там, рядом с ней, лежать в тени, следить, как муравьи снуют в корнях, наливаются соком шишки, играет с ветками ветер. Это деревце — художница Елена Гуро.

Обещайте

Поклянитесь, далекие и близкие, пишущие на бумаге чернилами, взором на облаках, краской на холсте, поклянитесь никогда не изменять, не клеветать на раз созданное — прекрасное — лицо вашей мечты, будь то дружба, будь то вера в людей или в песни ваши.

Мечта! — вы ей дали жить, — мечта живет, — созданное уже не принадлежит вам, как мы сами уже не принадлежим себе!

Поклянитесь, особенно пишущие на облаках взором, — облака изменяют форму — так легко опорочить их вчерашний лик неверием.

Обещайте, пожалуйста! Обещайте это жизни, обещайте мне это!

Обещайте![77]

Литература

Гуро Е. Небесные верблюжата. — Ростов н/Д, 1993.

Елена Гуро — поэт и художник. 1877–1913. — СПб., 1994.

Каменский В. Путь энтузиаста. — М., 1931.

Ласкин А. Жены Матюшина. — М.: Новое литературное обозрение, 2025.

Матюшин М. Творческий путь художника. — Коломна: Музей Органической Культуры, 2011.

Органика. Беспредметный мир Природы в русском авангарде ХХ века. — М.: RA, 2000.