Марианна Веревкина. «Автопортрет». 1893
Холст, масло. Фонд Марианны Веревкиной, Городской музей современного искусства Асконы, Швейцария
Я знаю, что такое боль. А вы?
Много лет назад на охоте я случайно прострелила себе руку. Теперь на правой руке нет мизинца и безымянного пальца, но главное — нервы были так повреждены, что рука почти постоянно болит: то тупо ноет, то проскакивает острый импульс от неудачного движения. Но я научилась с этим жить. Научилась писать левой рукой, придумала, как держать кисти в правой. Я прямо смотрю на людей, которые таращатся на мою деформированную кисть. Мне это все равно. Физическая боль не подчинила меня себе.
Совсем другое дело — боль душевная. То, что произошло между мной и Лулу много лет назад в моем любимом имении Благодать, то, что он, дав моему отцу обещание заботиться обо мне, потом предал меня и продолжает предавать, держа эту женщину рядом, имея от нее ребенка, — вот что такое боль. Он забыл о том, что у нас тоже есть общий ребенок: искусство. Ему я отдала всю себя, ради него не спала ночами, жертвовала всем, чем могла, забыла про свою гордость, унижалась, падала и снова вставала. Мне ничего не жалко для искусства. И если раньше это было только искусство, созданное Лулу, то теперь — теперь я готова иметь нечто свое, отдельное, личное; то, что могу предъявить миру и Богу. Свои творения.
Баронесса перестала писать, встала и начала ходить по комнате. Шаги становились все быстрее и лихорадочнее; она металась, как тигрица в тесной клетке. Нет, слова тут не помогут — это только соль на саднящую рану. Она поставила на мольберт новый холст и набросилась на него. Закричал красный цвет. Красные стулья, красные отблески, красные крыши, алые губы. Его успокоили синие тона. Темно-синие скатерти на одинаковых столиках, синяя дорога, насыщенный кобальт неба. Глухо, безнадежно завыл черный. Стволы деревьев, платья пансионерок, котелки и сюртуки мужчин.
Цвет и движение — вот что ей помогает. Цвет пульсирует и вбирает в себя все ее чувства, всю боль, обиду, страх, ярость. Цвета вступают в диалог друг с другом. Она слышит их голоса. Цвета мерцают и движутся. Сильные мазки краски, будто лекарство, ложатся на ее раны. Успокаивают. Марианна отошла на пару шагов от работы и издалека посмотрела на начатый холст.
А сюжеты — что сюжеты? За тем, что изображено на картине, скрыто гораздо больше, чем видно на первый взгляд. Пары кружатся в танце. Мужчины сидят за столиками кафе. Учительница ведет девочек на прогулку. Или даже просто пейзаж: деревья, небо, трава. Что в этом такого? Чего еще не рисовали художники до нее? В том-то и дело, что все это — я, я сама и то, что происходит внутри меня. Это мне кричат, изогнувшись в муке, деревья, мне танцуют облака, мне пульсируют синевой горы. Я вздрагиваю от ритма черных платьев на желтой аллее парка. И я не могу не фиксировать этого.
Хотя, правда, пыталась. Десять лет стояла в стороне, читала книги, ходила по галереям, вела беседы, направляла и помогала, сдерживаясь изо всех сил. Мое творчество ограничивалось дневником и скромными карандашными зарисовками в блокнотах. Но боль победила. Она перевесила терпение, превысила страх и обиду. Теперь ясно вижу, что мою боль никому не под силу выразить, кроме меня самой. Жалею ли я об этих годах молчания? Нет, право, совсем нет. Они сделали меня мной. Теперь я точно знаю, чего хочу. Не того, что модно, не того, чего требует публика, не того, что нужно, а того, чего хочу я.
«Я слишком художник, чтобы быть в состоянии передать свои ощущения в тот самый момент, когда их испытываю. Мне необходимо время. Надо время, чтобы пережитое чувство превратилось в зримый образ. Стало быть, я вижу его снова и снова, всякий раз с совершенно новой силой, и только тогда нахожу ему форму и выражение»[48], — писала художница в своем дневнике.
Я все еще верю в Лулу и в наше будущее. Даже после всего, что произошло, — когда смотрю на его картины, я верю в него и в нас, потому что в этих картинах есть правда искусства. Иначе бы ни секунды не оставалась рядом. Но мне все труднее игнорировать правду жизни ради искусства. Пока искусство побеждает. Надолго ли? Не знаю, не знаю…
В центре Мюнхена, у музея искусства «Новая пинакотека», проезд назван именем Марианны (Мариамны) Верёвкиной (точнее, фон Верёвкиной, так как в Германии ее по отцу считали баронессой). В других городах Германии есть еще четыре улицы, названные в честь русской художницы. В швейцарской Асконе работает ее фонд, регулярно проводит выставки и изучает наследие. Имя, которое на родине мало кому известно, звучит в других странах гордо и весомо. Почему так?
Вопрос риторический. Все, кто даже задолго до революции уехал и работал в других странах, в советское время были вычеркнуты из учебников. Вернуть их обратно, объединить историю культуры, расколотую за 70 лет существования СССР, быстро не получается, для этого тоже нужны десятилетия. В 2010 году в Третьяковской галерее прошла первая (и единственная на сегодня) персональная выставка Верёвкиной[49] — 50 картин привезли из Швейцарии. В 2011-м вышли на русском ее философские записки «Письма к неизвестному» (книга стала раритетом). На русском вышла еще пара книг — и это всё. Для значимой фигуры в истории живописи маловато.
Если поставить рядом два автопортрета Верёвкиной — «Автопортрет в матросской блузе» 1893 года и «Автопортрет» 1910 года в красной шляпе с цветком, вы не поверите, что эти работы написаны одной и той же рукой. Молодая девушка в матроске со свободным воротником, держащая кисточки наперевес, словно оружие, — и дама с трагическим лицом, во взгляде которой строгость, ярость, боль и вместе с тем сила и уверенность. Оба автопортрета написаны очень свободно, но это работы разных эпох. Между ними не только 17 лет жизни — между ними новая жизнь, новое мышление, новое искусство. И за то, чтобы пройти этот путь, Марианна Верёвкина заплатила очень высокую цену.
Марианна Веревкина. «Автопортрет». Около 1910
Темпера на картоне. Городская галерея в доме Ленбаха, Мюнхен
Как часто бывает, историю собственно художницы и писательницы, а также созидательницы смыслов (именно такого рода теоретические поиски основ нового искусства шли в ее мюнхенском салоне, где собиралась и русские, и европейские деятели) затмевает трагическая история Верёвкиной-женщины. Слишком уж она яркая, необычная, даже вопиющая, словно сошедшая со страниц современной желтой прессы.
— Баронесса взяла художника на содержание!
— Роман несовершеннолетней горничной и художника!
— Любовный треугольник по-русски: баронесса проживает с художником, его любовницей и их сыном!
Ну и так далее, не буду множить, — почти про каждый поворот этой истории можно сочинить нечто подобное. Но особенно меня поражает в рассказах о личной истории Верёвкиной и Явленского, двух крупных художников, что происходящее часто ставится в вину Марианне, а Алексей — ну что поделать, как ему было жить в таких условиях… Жертва оборачивается преследователем, а преследователь — жертвой. Принцип «сама виновата» в действии…
Но давайте начнем сначала. Марианна родилась в семье высокопоставленного военного, ее братья тоже сделали военную карьеру. Из-за работы семья часто переезжала и жила в разных местах Российской империи.
Чтобы художник состоялся, ему нужна поддержка; мало кому удается утвердить себя в полностью чуждой среде. И если поискать, у большинства такая опора находится. У многих художниц в роду оказываются не только мужчины, но и женщины, связанные с искусством, ремеслами. Так, мать Марианны Елизавета Дараган была художницей-любительницей, занималась иконописью и писала портреты. Исследователи пишут, что иконы ее работы сохранились в литовских церквах. В Литве, где отец Марианны был военным губернатором, семья прожила много лет и приобрела имение Благодать, которое девушка очень любила и куда постоянно возвращалась. А мать Елизаветы, бабушка Анна Дараган, была известной детской писательницей и педагогом — ее азбуки со слоговым методом обучения чтению были передовыми для середины XIX века и использовались вплоть до начала века XX. Императрица Александра Федоровна обратила внимание на эти методики, и потом Анна возглавляла детские учебные заведения. Как видите, у Марианны прямо под боком были ролевые модели женщин, реализовавшихся не только в семье.
Поэтому когда девочка начала рисовать, мать ее поддержала, сама дала первые уроки, а затем приглашала педагогов. В 1885 году, когда Елизаветы не стало, Марианна, которой сравнялось 25 лет, переехала с отцом в Петербург; позже он был назначен комендантом Петропавловской крепости. Прямо там, в Комендантском доме, где они живут, Марианна устраивает мастерскую. Учителем становится Илья Репин — он в восторге от ее успехов, называет русским Рембрандтом и прочит большое будущее. Картины, которые тогда создавала Верёвкина, вполне в духе академических традиций, хоть и выполнены с большим драматизмом: светящиеся цветом фигуры выступают из темного фона, и контрасты уже намекают на то, что художница не боится смелых решений. Ее работы принимают участие в выставках передвижников. Но тут случилась первая трагедия. На охоте Марианна тяжело травмировала кисть правой руки — кости раздроблены, девушка восстанавливается через боль, учится писать левой рукой или держать кисточки между уцелевшими пальцами правой. Однако продолжает рисовать. В это же время Репин знакомит ее с другим своим учеником — Алексеем Явленским, офицером, на четыре года моложе Марианны (иногда пишут, что он годился ей в сыновья, но это неправда).
Игорь Грабарь вспоминает о встречах в мастерской Марианны: «У нее в крепости собирались художники, среди которых бывал и Репин. Блестяще владея иностранными языками и не стесняясь в средствах, она выписывала все новейшие издания по искусству и просвещала нас, мало по этой части искушенных, читая нам вслух выдержки из последних новинок по литературе об искусстве. Здесь я впервые услыхал имена Эдуарда Мане, Клода Моне, Ренуара, Дега, Уистлера»[50]. Как видно, Верёвкиной быстро стало тесно в рамках академизма и она начала изучать новейшие течения современного искусства. В результате собралась уехать из России вместе с Явленским, с которым решила связать жизнь.
Это происходило в 1896 году. Впоследствии Верёвкина напишет, что перед отъездом между ее отцом и Явленским состоялся разговор, в котором выяснилось, что Марианна сможет получать пенсию отца лишь до тех пор, пока не выйдет замуж, — на практике это означало, что им нельзя официально оформлять брак, ведь собственных средств Алексея не хватило бы на совместную жизнь. И Явленский пообещал генералу, что не оставит Марианну. Отец вскоре умер. Пенсия составила 7000 рублей — сумма была весьма значительная, и благодаря этим деньгам они спокойно и широко жили до начала Первой мировой войны (когда выплаты сильно сократили) и даже позже, вплоть до революции.
Пара отправилась в Мюнхен, который в конце XIX — начале XX века был одним из центров художественной жизни Европы. Явленский начал заниматься в школе Антона Ашбе, художника, продвигавшего новаторские методы обучения, основанного на мышлении формой, а Марианна — неожиданно и сознательно — ушла в тень, остановив собственную художественную практику, но создавая условия для работы Алексея и оставаясь теоретиком. Что это было — творческий кризис, сомнение в своих силах или же неверие в то, что женщине дано пройти путь творца?
Так или иначе, Верёвкина перестала рисовать на целых 10 лет. При этом в Мюнхене на Гизелштрассе вокруг «фон Верёвкиной» образовался салон, а точнее, настоящая арт-лаборатория, где встречались художники, философы, писатели, музыканты, где бывали все значимые деятели, приезжавшие в Германию из России. Многочисленные исследователи пишут, что центром этой творческой тусовки была именно Марианна. Они путешествовали, Явленский много работал, увлекаясь то одним, то другим модным течением, а Верёвкина верила в него и ждала его величия.
Между ними существовал договор о том, что физические отношения им не нужны — только искусство, только поиски духа. Но в итоге этих «поисков» экономка Верёвкиной молодая девушка Елена Незнамова забеременела от Явленского. На время беременности и родов Марианна увезла всех подальше, в Литву; потом, уже вчетвером, они вернулись в Мюнхен и жили все вместе, представляя сына Явленского и Незнамовой Андрея племянником Верёвкиной. Но все вокруг были в курсе истинного положения дел.
В это время художница начинает вести записи в блокнотах, которые позже превратятся в философский трактат «Письма к неизвестному». На этих страницах она сплетает воедино свои претензии к Явленскому-мужчине, к Явленскому-художнику и к мироустройству вообще с мыслями о предназначении творца, о цели жизни, об искусстве и о собственном пути.
У меня есть объяснение того, почему Верёвкина испытывала отвращение к физической стороне отношений между мужчиной и женщиной (именно это слово — «отвращение» — она и употребляет). Она сама открыто пишет об этом в «Письмах»: еще в юности в деревне она ухаживала за роженицами, видела тяжелые последствия болезней и родов, видела много насилия и боли, женской беспомощности и бесправия. Свою тираду о том, как ей ненавистно все это, она заканчивает так: «О, неизвестный мой, это не любовь. Это даже не соитие, которого требует природа. Каким именем это ни назови, мне внушает ужас само занятие. Никакая религия, никакой поэтический обман не способны заставить меня поверить, будто это и есть любовь»[51]. Все ее «Письма» — гимн любви духовной, чистой, любви к искусству.
Так или иначе, Марианна смирилась со сложившейся ситуацией, и они продолжили жить вчетвером. Художница вернулась к рисованию и начала создавать совершенно новые картины. Яркие, насыщенные цветом и контрастами, вобравшие в себя все, что они с Алексеем изучали в течение предыдущего периода, но вместе с тем ни на кого не похожие. Все, что пишет Верёвкина, будь то пейзаж, жанровая сцена или портрет, кажется, вибрирует важнейшими вопросами бытия, которые она сформулировала в своем трактате. И в то же время они всегда больше, чем любые слова, они стоят над словами.
Марианна Веревкина. «Фигуристы». 1911
Темпера на картоне. Фонд Марианны Веревкиной, Городской музей современного искусства Асконы, Швейцария
«Искусство вовсе не означает видеть или думать, оно означает чувствовать. Художник должен обладать видением внутренним и не принимать во внимание логику видения физического, привычного. Наблюдать, помнить — еще не значит творить. Творчество начинается с упраздненного впечатления, пусть даже полученного самим чувством художника»[52].
С тех пор Марианна Верёвкина не переставала творить. С нею всегда блокнот для зарисовок, из небольших набросков появляются сюжеты для картин. Вместо масла она рисует темперой, использует пастель, смешивает материалы, экспериментирует. Снова активно участвует в выставках. Верёвкина, Явленский, Кандинский и Габриэла Мюнтер вместе основали «Новое объединение художников», которое позже переродилось в легендарное общество «Синий всадник». Вместе отдыхая в Мурнау, они провели много времени, рисуя окружающие пейзажи юга Германии и друг друга. Именно Марианна подтолкнула Кандинского к тому, чтобы перейти к абстракции, окончательно ознаменовавшей начало искусства XX века. Исследователи даже присвоили ей звание «повивальная бабка абстракции» — звучит не очень, но несомненно, что влияние Верёвкиной на теории Кандинского было сильным. Трактат Кандинского «О цвете» наследует идеи художницы, изложенные ею в книге «Письма к неизвестному», которые они обсуждали в своем художественном кружке.
Но скоро грянула Первая мировая война, заставившая друзей разъехаться в разные стороны. Явленский и Верёвкина уехали в нейтральную Швейцарию. Пенсию урезали. Они живут в Цюрихе, потом в Асконе. Старые связи рвутся. Кто-то погиб на фронте, кто-то уезжает в другие страны, кто-то возвращается в Советскую Россию. Марианна хватается за любую работу, так как Явленский не готов ничего делать, кроме как рисовать картины, которые не всегда продаются, а счета по-прежнему нужно оплачивать. После революции царские пенсии отменены. Наступают совсем тяжелые времена. В 1921 году Явленский едет в Висбаден по приглашению на выставку. Потом вызывает к себе Елену с сыном Андреем. А потом и вовсе порывает с Марианной. Даже не лично, а написав письмо, что больше они не могут быть вместе.
Марианна Веревкина. «Трагическая атмосфера». 1910
Темпера на картоне. Фонд Марианны Веревкиной, Городской музей современного искусства Асконы, Швейцария
Марианна очень тяжело переживала расставание. Но оно не заставило ее перестать творить. Остаток жизни, до самой смерти в 1938 году, Верёвкина проведет в Асконе и, по своему обыкновению, щедро отплатит этому городу за гостеприимство. Она занимается организацией музея современного искусства, дарит городу свои работы и просит друзей (среди которых мировые звезды искусства) пожертвовать картины для собрания.
«Художник — это тот, кто видит жизнь прекрасным многоцветным ковром песен без слов или мистерией; художник тот, кто постоянно воплощает в жизнь некий личный стиль или силу нераздельного чувства. Во всех этих случаях художник противопоставляет реальности видимых вещей нереальность души художника, свой вкус, свою страсть, свою меланхолию, свою печаль, свою радость, свое вдохновение, свою силу. Произведение, копирующее жизнь, не является произведением искусства. Произведение, вымышленное вне жизни, есть произведение больное. Произведение искусства — это жизнь и это художник. Чтобы изучать искусство, надо изучать жизнь и надо понимать художника. Существует лишь одно измерение, чтобы оценить произведение искусства, то есть — насколько художнику удалось овладеть жизнью. Чем сильнее преобразована действительность, тем величественнее произведение искусства»[53].
Марианна Веревкина. «Танцовщик Александр Сахаров». 1909
Темпера на картоне. Фонд Марианны Веревкиной, Городской музей современного искусства Асконы, Швейцария
Сама Верёвкина живет очень скромно, рисует открытки для продажи, снова организует сообщество художников и участвует в выставках. И пишет, пишет, пишет. Сочетания красок в ее работах словно вибрируют, живут своей жизнью, они всегда больше, чем любой сюжет, который выбирает художница. Она рисует монахов, крестьян, рыбаков, торговцев, одиноких путников, идущих среди огромных гор и бескрайних долин. Но кажется, что все это один пейзаж, один портрет — ее самой, ищущей свой путь и безмерно одинокой:
«Все наводит на меня скуку в мире фактов, я вижу конец, предел всему, а душа жаждет бесконечного, вечного»[54].
Литература
Верёвкина М. Письма к неизвестному. — М.: Искусство — XXI век, 2011.
Марианна Верёвкина. — М.: Комсомольская правда, 2016.
Олейник М. Марианна Верёвкина: Эволюция стиля от символизма к экспрессионизму. — СПб.: Алетейя, 2019.
Шубин В. Ф. Летопись русского Мюнхена. 1785–1995: Люди. Факты. Цитаты. — Мюнхен, 2022.