В доме царила инсталляция. «Кто? Кто эти люди? Кто освоил сто кастрюлек и не помыл ни одну из них? Как жить? А сковородки? Ещё и сковородки! Как жить, я спрашиваю? — ораторствовала я над тазиком с горячей водой. — Раз коздрюлька, два коздрюлька! Коздрюлизм какой-то!»

Новое в русской лексике никто не поддерживал. Да и не было оно особо новым. На подоконнике валялась коммунарская книга, которую мы с подростком сделали в прошлом году на двенадцатилетие коммуны. На сорок забытой странице был напечатан десятилетней давности разговор о мистических чибисах у дороги, в ходе которого Сашка произнесла пророческую фразу: «Ты, Катька, дедовщину разводишь... коздрюльскую».

Некоторые вещи не меняются. Десять лет спустя я по-прежнему разводила коздрюльскую дедовщину. «У-у-у, коздрюлиты!» — ворчала я, стаскивая в кучу разрозненные реликвии коздрюлизма. Табориты выступали в поддержку коздрюлитов всем табором, луддиты — всем луддом, гуситы — всем гусом... Но я была неумолима. Тяжёлой поступью я двигалась по дому со средством для мытья посуды и грозила коздрюлитам как могла.

И вот оплот коздрюлизма был повержен. Чистые, приемлемые коздрюльки громоздились аккуратным зиккуратом. Мы с Дашкой налили в таз кедрово-берёзового кипятка и пошли сидеть на высоком крылечке второго дома — старого, бирюзового, до самой крыши заросшего хвощами и незабудками, дома с полем люпинов, с могилой кота, с бирюзовыми бочками дождевой воды и одичавшей клубникой — дома, в котором в последнее время обитало племя независимых подростков.

Светило вечернее солнце, и в его лучах всё казалось вечным. Ноги, сложенные в таз, предвещали зарю возрождения. Мы говорили о прекрасном — о родниках, грибах и голубике.

Дашка ласково провела рукой по перилам:

— Какой красивый дом. Такой старый.

Чешуйки краски отваливались с перил в такт её словам, а высокая старая ёлка одобрительно постукивала веткой по крыше и водосточному жёлобу.

— Очень красивый, — сказала Дашка. — Но я никогда не была внутри. Я зайду? Хочу посмотреть, как живут подростки.

И мы зашли. Подростки как раз были на заработках, поэтому мы будто попали в музей после закрытия. Стопка манги. Стопка комиксов. Лоскутные покрывала. Спальники. Пара молотков.

— Вижу, подростки живут хорошо! — оптимистично сказала Дашка и покосилась на меня.

Я стояла как громом поражённая. Рот мой открывался, но из него вырывалось только недоброе бульканье. Я смотрела на стол. Стол ломился от широкого, хлебосольного, фамильного... да-да-да! Изведённого мною, как я думала, под корень коздрюлизма!

Мы аккуратно прикрыли дверь и вышли из обители свободных подростков. Мой перфекционизм был вдребезги разбит, но я верила, что ещё восторжествую.

Я чувствовала себя распоследним джедаем, джедающим ближнего своего во имя добра. Борьба грозила перейти на новый виток. Но не перешла.

От непримиримой вражды нас спасли две вещи — саморефлексия и наступление нового времени.

— Кстати, — спросила Марта, — в чём отличие коздрюлитов от коздрюлистов?

— Коздрюлята — дружные ребята... Ой, нет! Коздрюлиты — мятежные ребята, а коздрюлисты — скорее деятели искусства.

— Кстати! — вклинилась в разговор Сашка. — Вы часом не знаете, что за деятель искусства накрепко забил немытую сковородку в среднее отделение стола? Теперь она останется там навсегда — я не смогла её вытащить.

Мы не знали. В этот момент у каждого появились смутные сомнения. И я, почётный борец с коздрюлизмом, не могла утверждать, что это не я. Может быть, и я. Борьба со злом на глазах меняла формат, превращаясь в борьбу с собой.

— Оцените, какой минимум выразительных средств понадобился автору, чтобы создать настолько выразительное художественное высказывание, — одобрительно заметила я. — Это был коздрюлист-акционист! Коздрюлист-минималист! Короче, истинный талант. Надеюсь, это всё-таки не я. Хотя уверенности нет.

Рубикон был брошен, жребий перейдён. Наступало новое время. Коздрюлизм на глазах становился направлением искусства, видом спорта, хобби, общественно-политическим движением, научной концепцией...

Сопротивление было бесполезно. В мире воцарилось разнообразие. Коздрюлист-нигилист отрицал необходимость существования чистой посуды. Коздрюлист-софист обосновывал, что немытые миски — это не коздрюлизм вообще. Коздрюлист-эксгибиционист с порога демонстрировал всё, что у него не помыто. Коздрюлист-садист принуждал ближних перемыть Гималаи посуды, а коздрюлист-мазохист в итоге делал это сам. Коздрюлист-сюрреалист ставил жаровню на хрустальный бокал — и она не падала, а стекала, как часы Дали. Коздрюлист-иллюзионист умудрялся создать впечатление, что в доме чисто. Коздрюлист-анархист, объединившись с коздрюлистом-экстремистом, творил хаос и анархию. Коздрюлист-программист прицельно загаживал пространство около компа чашками и крошками. Коздрюлист-дарвинист создавал теорию эволюции чистой посуды в грязную. Коздрюлист-натуралист изучал повадки таракана. Коздрюлист-утопист верил, что посуда может оставаться чистой. Коздрюлист-сентименталист отказывался мыть наиболее трогательные сковородочки. Коздрюлист-перфекционист не оставлял ни одной чистой тарелки вообще. В общем, каждый мог самовыразиться, каждый находил себе дело по душе.

...На веранде цветут маленькие розы. Чуть правее — вазон для грибов. В нём нет грибов. В нём листья, ветки, бытовые отходы, которые с грибов нападали. Рядом с вазоном — две коздрюльки, символ неизбежности. В коздрюльках — неведомое. «Что так сердце, что так сердце растревожено?» — внезапно спрашивает меня ноутбук. Я не ожидала вопроса, но ответить могу. Некоторые вещи не меняются. Моё сердце раскоздрюлено... Тьфу ты, растревожено! Моё сердце растревожено коздрюлизмом. Но я знаю, как его успокоить. Держись, коздрюлька! Я иду!