Через два дня над Таёжным должна была прогреметь коммунарская мегавечеринка. А мы хотели греметь как артисты. Дашка играла Волдеморта — в венке ромашек, в платье с невидимыми слонами, Марта Снейпа, Агаша Дамблдора — в розовом халатике. Я — Люциуса Малфоя. Он как бы и не зло, просто давно не в адеквате. Зато он креативен! Знала бы заранее, насколько, — я б лучше сыграла Добби.

И вот за два дня до вечеринки я сразу из плацкарта попала в парикмахерскую. Там играла песня «Я хочу, чтоб мне стало всё равно до мурашек», но я же из плацкарта и знаков не чувствую. И вот под эту песню я говорю, буквально в мотив укладываясь: «Умоляю, поймите, мне не нужно короче, мне и так похвалиться, вы же видите, нечем». Тут женщина берёт машинку и выбривает мне сзади полголовы, прежде чем я успеваю опомниться. Выбривает, подчёркиваю. Просто выбривает. На вопрос, что происходит, она отвечает: «Очень аккуратно. Хотя вам, быть может, и непривычно». Я начинаю смеяться. Она, догадавшись, что что-то пошло не так, убедительно говорит: «Мне так жаль, что вы оказались не готовы, ну что ж, сейчас я бесплатно уложу оставшееся» — и сооружает мне над трагедией раннего облысения натурального Элвиса!

Я вышла из парикмахерской с бритой половиной башки, плохо замаскированной бескомпромиссным Элвисом. Альтернативный парикмахер смотрела на меня с испугом. Её смутил мой смех, он не прекращался уже минут двадцать. «Деньги завтра занесёте... а если не занесёте, ничего страшного», — задумчиво сказала она, а потом долго стояла на пороге и смотрела мне вслед. Элвис трепетал, остальное отражало солнце, воспламеняя уныние окружающей среды.

Через два дня над Таёжным должна была прогреметь вечеринка. Что ж, я буду достойна своих коллег по полупомосту-полунасесту, на который мы взойдём, чтобы творить искусство. Я буду жечь сердца всем арсеналом выразительных средств — глаголом, лысиной, Элвисом. Я, как говорится, хочу, чтоб мне стало всё равно до мурашек. До мурашек уже есть, осталось откуда-то взять всё равно.