УЖАС, КОТОРЫЙ ОБРУШИЛСЯ на человека, на весь мир людей, ужас, который… Я прекрасно понимаю невозможность когда-либо полностью описать его. Именно в тот момент, когда я начинаю рассказывать о роке, угрожавшем всей нашей расе, я лучше всего осознаю, как мало человечество было способно противостоять ему. Во всей этой истории нет той драматической последовательности угроз, нападений и ответных действий, которую можно было бы ожидать в такой эпопее о борьбе видов. Наоборот, сейчас все это кажется не более чем слепым столкновением гигантских сил, в котором больше всего бросаются в глаза незначительность и беспомощность тех, кто, в конце концов, вышел из схватки победителем.

И только потому, что я, Эдвард Харли, видел столько же проявлений этого ужаса, сколько и любой другой человек, я взял на себя смелость написать этот отчет. Два года назад, когда появились первые сообщения о том, что должно было разрушить наш мир, я был главным морфологом ботанического факультета Филадельфийского университета. В это время, конечно, никто не задумывался об истинном значении и важности тех первых сообщений. Даже я, тот, кто в силу избранной мною науки мог понять их необычность лучше, чем большинство людей, наверняка не думал о какой-либо опасности, связанной с ними.

Эти первые вестники приближающейся гибели появились в виде неприметных, по большей части, заметок, опубликованных в филадельфийской прессе и в газетах других городов в начале мая. В основном, это были сообщения нескольких садоводов и фермеров из деревни Хартвилл, расположенной в центральной части Пенсильванских гор, о любопытном происшествии, имевшем место на одном из первых засеянных полей в тех местах. По словам жителей этой деревни, незадолго до этого там были посажены семена многочисленных видов растений, разных сортов фруктов и овощей, и они выросли за короткое время с поразительной быстротой, дав всходы, которые обычно появлялись на месяц позже. Однако хотя этот факт и выглядел достаточно необычно, он был не самой удивительной особенностью происходящего. Еще более странным было то, что эти феноменальные быстрорастущие побеги практически не имели корней, и хотя их стебли и ветки продолжали активно развиваться, отращивать корни у них как будто бы не было ни малейшего желания.

Это, безусловно, было достаточно удивительным явлением: такого земли вокруг Хартвилла, площадь которых составляла несколько десятков квадратных миль, еще не видели. Но что было еще более странно, так это то, что в течение следующих нескольких дней от садоводов с половины восточной части Соединенных Штатов начали поступать аналогичные рассказы, в которых описывался феноменальный рост семян и саженцев и точно такое же, как в Хартвилле, отсутствие у растений корней. К концу недели об этом сообщили также из Англии и Калифорнии, из Швеции и Австралии, и крупные информационные агентства начали осознавать, что какова бы ни была причина этого явления, оно распространилось по всему миру. И хотя интерес к этому вопросу со стороны множества городских жителей из разных стран, чьи знания по части всего деревенского были весьма незначительными, оказался небольшим, те, кто занимался сельским хозяйством и жил в пригородных районах, а также ботаники, уделяли ему большое внимание и много обсуждали его. Тем более, что новости о растениях становились все более поразительными. Сообщалось, что странный и неестественный рост побегов без корней продолжался, а кроме того, эти побеги, вместо того, чтобы отращивать листья, как им следовало бы делать, выпустили необычные гибкие усики.

Но и это было еще не все: растения всех видов, казалось, были склонны к горизонтальному, а не вертикальному росту. И что было особенно удивительным, и травянистые растения, и кустарники, и даже небольшие деревья, выросшие раньше, как будто бы тоже оказались подвержены влиянию того же самого явления: их корни медленно отмирали и исчезали, их рост во много раз ускорялся, а листья уступали место усикам, отрастающим от стволов и ветвей.

Никогда еще люди не видели такого быстрого весеннего роста растений. А кульминация происходящего наступила примерно через десять дней после первых сообщений, когда стало известно, что, как показали наблюдения, растения, лишенные корней, научились очень медленно передвигаться, развили способность ползти по земле с помощью гибких стеблей и усов.

Неудивительно, что этим более поздним сообщениям поверили немногие — серьезно к этому относились лишь те, кто сам это видел. Даже моя собственная реакция на них была скептической — о чем я и сказал доктору Герману Холму, моему начальнику по кафедре ботаники, в ответ на его упоминание о них.

— Растения теряют корни и начинают двигаться! — усмехнулся я, когда однажды утром мы выходили из здания, и он заговорил о тех новостях. — Такова наша современная пресса — искажает правду всеми способами, чтобы создать сенсацию.

— Возможно, в этом что-то есть, Харли, — тихо возразил Холм. — Вчера и позавчера я был в поле, охотился за экземплярами саррацении — она мне нужна для работы — и вряд ли там найдется хоть один вид, который не изменился бы: не потерял бы часть корней или даже почти все корни. И листья у мелких растений уступили место жестким усикам.

Я уставился на шефа во все глаза:

— Вы же не хотите сказать, что все это правда? Что капуста и сельдерей теряют корни и разгуливают под ручку?

Холм посмеялся над этой картиной гуляющих по огороду овощей, но тут же снова посерьезнел.

— Боюсь, это вполне всеобъемлющее описание, — сказал он мне, а затем, когда мы спускались по каменным ступеням университетского корпуса, наклонился к зарослям кустарника, окружавшим здание, сорвал маленький побег Cornus stolonifera, или кизила и показал его мне. — Посмотрите на это. Видите — корни почти исчезли, но растение вполне здоровое, и вместо листьев у него торчат усики.

Я взял побег в руки, не веря своим глазам, и, рассмотрев его повнимательнее, с интересом нахмурился. Для опытного глаза ботаника это маленькое растение действительно представляло собой необыкновенное зрелище. Его корни, которые должны были быть толстыми и волокнистыми, сморщились и засохли — от них осталось лишь несколько коротких толстых «пеньков». А еще было заметно, что его стебли сильно вытянулись, но вместо того, чтобы взметнуться вверх, расползлись во все стороны, как у некоторых полегающих кустарников. Там же, где должны были прорастать листья, виднелся ряд маленьких коричневых усиков, которые, как и сказал Герман, были гладкими, необычайно прочными и гибкими. Они казались продолжением стеблей, но, очевидно, заменяли листья, создавая из солнечного света питательные вещества и кислород.

Я зачарованно уставился на Холма, а затем быстро потянулся за другим побегом кизила, который оказался точно таким же. Затем я посмотрел вниз и увидел рядом с нижней ступенью лестницы маленький образец Rhamnus cathartica, крушины слабительной, ростом в несколько дюймов, тоже стелющейся по земле. Но когда я протянул руку, чтобы выдернуть этот побег из почвы, то вскрикнул от удивления — оказалось, что его корни превратились в один или два совсем небольших выступа под основанием стебля, и его вообще не нужно было выдергивать — достаточно было просто поднять растение с земли. А когда я стал рассматривать побег, лежащий у меня на ладони в солнечном свете, произошло нечто такое, что, несмотря на неизмеримо более удивительные и ужасные события, которые я пережил позже, до сих пор вызывает у меня отвращение. Стебли маленького растения зашевелились — но не из-за ветра, как мы с боссом подумали в первое мгновение, а сами по себе! Оно двигалось, как живое, вслепую, на ощупь, оно ползло по моей ладони к манжете, его усики и стебельки медленно шевелились!

Вскрикнув от неожиданности, я уронил растение и уставился на начальника широко раскрытыми глазами.

— Эта штука ползла по мне, как чертова змея! — охнул я, и мое удивление сменилось отвращением. — Но это же беспрецедентно, Холм!

— В кои-то веки газеты не преувеличили, — согласился шеф. — И судя по тому, что они пишут, эти явления — укорачивание корней, интенсивный рост стеблей и усиков, способность к медленному движению — все это проявляется у всех видов растений, кроме самых крупных, по всей Земле.

— Беспрецедентно! — повторил я. — И никто не знает, в чем причина этого явления?

— Нет, настоящая причина пока неизвестна, — медленно произнес Герман. Но я выяснил, что, вне всякого сомнения, непосредственной причиной является…

ГЕРМАН ХОЛМ НЕ ЗАКОНЧИЛ фразу, так как в этот момент к нам присоединился один наш коллега, но я нашел ее окончание в газетах на следующее утро: в них напечатали его интервью, данное репортерам после нашей беседы. К тому времени информация о странностях, происходящих с растениями, уже распространилась по всему миру, но люди еще только начинали осознавать важность этого феномена. Практически все формы растительной жизни, вплоть до больших деревьев, а прежде всего папоротники и хвойные, быстро развивались в уже описанную газетами сторону: корни у них исчезали, стебли разрастались в разные стороны, прилегая к земле, а усики заменяли листву и во многих случаях служили органами передвижения. На самом деле эта последняя фаза событий придала ситуации несколько комический оттенок, поскольку садоводы и фермеры сообщали, что растения разных видов, посеянные ровными рядами, так хорошо развили способность к медленному перемещению, что во многих случаях беспорядочно расползлись по полям. Вполне естественно, что репортеры обратились за разъяснениями к ботаникам, и жители Филадельфии адресовали вопросы доктору Холму, как к биологу с непревзойденной репутацией.

Интервью с ним, появившееся в утренних газетах, еще больше укрепило его репутацию, поскольку он первым дал ясное объяснение этого пока не изученного феномена. «Всем известно, что растения — такие же живые существа, как и животные, и что, подобно всем живым существам, они нуждаются в определенных питательных веществах, — сказал он журналистам. — Существует девять элементов, необходимых для жизнедеятельности растений: углерод, водород, кислород, азот, сера, фосфор, калий, кальций и магний. Первые три из этих элементов — углерод, водород и кислород — растение может получать главным образом из воздуха в виде диоксида углерода и водяного пара. Остальные шесть отсутствуют в воздухе, и их следует искать в земле, в почвах. Поэтому растение пускает корни в почву — чтобы получить эти шесть оставшихся элементов, точно так же, как первые три поступают в него из воздуха через стебли и листья. Но предположим, что эти шесть элементов тоже присутствуют в атмосфере! Тогда растение могло бы получать все питательные вещества из воздуха с помощью стеблей, листьев и самом деле такие же живые и обладающие сознанием организмы, как и животные, только неподвижные из-за корней. И если бы у них не было необходимости в корнях, они сравнялись бы с животными в способности двигаться. Эта теория в некотором смысле подтверждается изменениями, произошедшими за последние недели в растительном мире Земли… Но как долго будут продолжаться эти изменения? На этот вопрос не так просто ответить, поскольку это напрямую зависит от того, как долго газообразные соединения шести упомянутых элементов будут поступать в нашу атмосферу. Если они изливаются через вулканические трещины, что представляется наиболее вероятным, то их выбросы, несомненно, скоро прекратятся, и изменения в растительной жизни тоже закончатся. Растения, которые полностью потеряли свои корни в течение этого периода изменений, скорее всего, будут уничтожены — они быстро, почти мгновенно погибнут, поскольку без корней у них не будет способов получить все необходимое для жизни. Хотя если излияние газов прекратится в ближайшее время, то, я думаю, обнаружится, что растительная жизнь Земли по большей части скоро вернется в свое прежнее состояние. Но конечно, если выброс таких газов в атмосферу будет длиться долго, это приведет к увеличению подвижности растений и к появлению у них других, непредсказуемых способностей. Но нет необходимости говорить, что никто не ожидает такого развития событий.

Такова была суть теории доктора Германа Холма. Доктор Мэндалл, заявление которого о растениях он процитировал, был его блестящим коллегой, который после исчезновения был признан ведущим ботаником страны, и их с Холмом мнения об изменениях в растительном мире посчитали окончательными. Мой начальник говорил о временном характере этого явления, и его слова оказали успокаивающее воздействие на тех, кто начал проявлять беспокойство по поводу мировых запасов продовольствия. И хотя газообразные соединения шести упомянутых боссом элементов, несомненно, присутствовали в атмосфере Земли, как он и сказал, все согласились, что их излияние, из какого бы источника они ни исходили, действительно должно скоро прекратиться. Таким образом, заявление доктора Холма сделало сенсацию, вызванную странностями в растительной жизни, менее громкой, и хотя в последующие несколько дней пресса все еще освещала эту тему, писали о ней уже в несколько более сдержанном тоне.

Несмотря на то, что это явление представляло для меня, как для ботаника, огромный интерес, у меня было довольно мало времени, чтобы заняться его изучением: как раз в те дни я был занят подготовкой к экзаменам для своих студентов. Доктор Холм, как я имел основания полагать, уделял меняющимся растениям пристальное внимание, и хотя мы с ним не встречались в течение следующих нескольких дней, я слышал, что он был очень занят. Однако, за исключением нескольких ботаников, подобных ему, остальные ученые в последующие дни обращали мало внимания на постепенные изменения в растениях. Все только с тревогой отмечали странное состояние деревьев и кустов, оставшихся без листьев и обросших гроздьями усов, удивлялись отсутствию корней у своих садовых растений, беспокоились из-за странного поведения своих посевов и громко сменись, наблюдая, как травы и колосья вслепую двигаются при помощи усиков, бесконечно медленно ползают по полям. Ничего кроме удивления, беспокойства и смеха эти неизвестные нам явления не вызывали — никто и подумать не мог, что они были первыми предвестниками грядущего ужаса, первыми далекими вспышками молний от надвигающейся бури страха, паники и сокрушительного рока.