Я едва не бегу вдогонку за Стюартом, умоляя его вернуть мне мешочек. Не обращая на меня внимания, он врывается в кабинет Присциллы.

Она сидит за столом орехового дерева, разговаривая по телефону и одновременно печатая на компьютере. У меня немного кружится голова. О черт! Я сейчас отключусь прямо в кабинете начальницы.

– Ни за что не поверишь! – заявляет Стюарт, размахивая мешочком перед лицом Присциллы.

– Извини, Томас. Перезвоню позже. – Она вешает трубку и сердито спрашивает Стюарта: – В чем дело?

– Эти камни получила Ханна. У нее с матерью давно произошла какая-то драма или типа того. Скажи: ведь лучше момента не придумаешь?

Лицо Присциллы расплывается в улыбке.

– И не говори!

– Вот крупный план в передаче, на который мы давно рассчитывали!

– Перестаньте! Вы меня не слушаете. Не хочу говорить на эту тему в прямом эфире. Оставьте в покое мою частную жизнь. Не видите разве, что совсем недавно произошло с моими друзьями?

Стюарт не обращает на меня внимания:

– Наши рейтинги буквально подскочат. Присцилла, ты сама сказала как-то, что Ханна не очень-то подпускает к себе людей и в этом ее серьезный недостаток.

У меня отвисает челюсть. Неужели она действительно так сказала? Конечно, я немного сдержанная, но никто не назовет меня неэмоциональной.

– Ты не слишком эмоциональна, Ханна, – говорит Присцилла. – Согласись. Ты как запертая шкатулка, как почка, которая никак не распустится.

– Зажата, как колени монашки, – добавляет Стюарт.

Я бросаю на него презрительный взгляд, но Присцилла будто ничего не замечает. Она выходит из-за стола и начинает вышагивать по комнате, барабаня ручкой по ладони:

– Помнишь, как Опра выходила на передачу с тележкой сала? А Кэти Курик делали колоноскопию в прямом эфире? Открытые, доступные знаменитости привлекают людей. А почему? Потому что они бесстрашные и в то же время уязвимые. – Остановившись, она поворачивается ко мне. – Уязвимость, дорогая моя, – это то волшебное свойство, которое отделяет тех, кто нам нравится, от тех, кого мы любим.

– Это точно, – кивает Стюарт. – Расскажи о своей матери и вашей размолвке, что бы там ни было. Расскажи зрителям, как больно тебе было. Немного всплакни. Пусть они узнают, как тебе стало легко, когда ты наконец простила ее.

Но я не простила ее. И я уже не уверена, что ее нужно прощать. У меня нет желания копаться в прошлом и выяснять всю подноготную перед моей публикой из Нового Орлеана или на любом другом канале. Майкл прав. Пусть моя семейная тайна останется нераскрытой. Откровения Дороти доказали всю очевидность этого.

Присцилла хватает блокнот:

– Публика захочет узнать, что ты сделала с другим камнем. Твоя история убедительна?

Я чувствую себя пиньятой, в которую тычут палкой, и она вот-вот кувырнется вниз. И все мое нутро вывернется наружу. Вместо сладостей и конфет мир увидит мерзость, которую я утаивала.

Я обхватываю голову руками:

– Прошу вас! Я не могу этого сделать! – Я перевожу взгляд со Стюарта на Присциллу. – И не стану. Я частное лицо. Вы правы. И ни за что не стану перемывать грязное белье на глазах у тысяч зрителей. Это не мой стиль. И к тому же, господа, я встречаюсь с мэром.

Стюарт минуты три импровизирует, пытаясь внушить мне, что я должна взбодриться и принять удар на себя. Выслушав его речь, Присцилла кладет ладонь ему на плечо:

– Оставь ее, Стюарт. Мы не вправе заставлять Ханну переступить через себя.

Ее голос становится мягким и спокойным, и это вызывает у меня тревогу. Она возвращается в кресло за столом и продолжает печатать на компьютере, давая мне понять, что разговор окончен.

Мне хочется все ей объяснить, сказать, что я с радостью приму участие в любой программе, но не готова говорить о своем прошлом. Разумеется, Присцилла не примет мои доводы, пока я не расскажу ей, в чем дело.

Стюарт бросает мне мешочек с камнями. Я поворачиваюсь к двери, и Присцилла одной фразой наносит мне сокрушительный удар:

– Завтра Клаудия выступает твоей соведущей, так ведь?

* * *

Я хлопаю дверью гримерки.

– Это было похоже на угрозу! – негодую я, подходя к раковине, в которой Джейд моет кисти для макияжа. – Присцилле и Стюарту наплевать на мои чувства. Принимаются во внимание только рейтинги!

Джейд кивает в угол комнаты, напомнив мне, что мы не одни. Обернувшись, я вижу Клаудию, сидящую на диване в ожидании обсуждения со мной завтрашнего шоу. Но сейчас я взбешена, и мне наплевать, если она меня услышит.

– Они сказали, что в эфире я слишком сдержанна. Представляешь?

Джейн выключает кран и берет полотенце:

– Ханнабель, когда ты в последний раз отвечала на вопрос зрителя? Или позволяла кому-то, помимо меня, смотреть на себя без макияжа?

Я невольно прикасаюсь к щеке:

– И что из того? Я люблю выглядеть презентабельно. Это плохо?

– Макияж – это твой щит. Для публичного лица ты чересчур закрыта. Ладно, не обращай внимания. – Джейд похлопывает меня по плечу и берет сумку. – Иду на ланч. Принести тебе что-нибудь?

Да! Сэндвич «По’бой» с жареными устрицами и пирог с пралине и пеканами.

– Нет, спасибо.

– Всего тебе наихудшего, – говорит она и выходит за дверь.

Я хватаю себя за волосы и охаю:

– Что же мне делать? Мне нужна эта работа.

От прикосновения к плечу я вздрагиваю. Это Клаудия.

– О, привет.

Выпрямившись, я заправляю волосы за уши.

– Прости меня, Ханна, – начинает Клаудия. – Не знаю даже, что сказать. Чувствую себя виноватой в том, что предложила вместе с тобой встречать Фиону. Какая же я глупая! Я даже не поняла сначала, что за мешочек вытащила из ящика твоего стола. Я понятия не имела, что там камни.

Я рассматриваю ее лицо: розовые щеки и широко раскрытые голубые глаза, такие невинные. Под толстым слоем крем-пудры я различаю у нее на подбородке крошечный шрам. Несчастный случай в детстве? Упала с велосипеда или с дерева? Клаудия дотрагивается до шрама наманикюренными пальцами, и я, смутившись, отвожу взгляд.

– Ужасный, я знаю. Дефект от одной хитроумной штуковины из проволоки и резины, которую меня заставлял носить вокруг лица ортодонт. Через месяц обнаружилось, что эта штука слишком тугая, но дефект остался на всю жизнь. Моя мать была в ярости, но в результате перестала посылать меня на конкурсы красоты. – Клаудия сдавленно смеется. – На самом деле это было большим облегчением.

Так, значит, Клаудия участвовала в детских конкурсах красоты. Это была мечта ее матери, а не ее.

– Почти совсем незаметно, – говорю я. – Ты великолепна.

Ее пальцы продолжают тянуться к шраму. Меня переполняют теплые чувства. Несмотря на безупречную укладку и ровный автозагар, Клаудия кажется мне теперь такой настоящей. Девушка со шрамом и со своими сомнениями. Человек, вызывающий симпатию. Это ли имела в виду Присцилла, когда говорила об уязвимости?

Я беру Клаудию за руку и подвожу к дивану:

– Клаудия, в этом нет твоей вины. Виноваты эти дурацкие камни. Может быть, Джейд права. – Я с шумом выдыхаю. – Я боюсь. Не могу говорить о камнях. Если бы люди узнали, какая я на самом деле, то пришли бы в ужас. – Я швыряю мешочек в металлическую корзину для мусора, и он падает с глухим стуком. – Проклятые камни Фионы вроде бы должны помочь человеку принять его уродство. Вместо этого я замыкаюсь в себе еще больше.

Клаудия вновь дотрагивается до своего шрама. Интересно, понимает ли она, что я выражаюсь фигурально, а не буквально?

– Если бы получить прощение было легко, – говорит она, – то мы все спали бы как младенцы.

– Ну да, если бы я стремилась получить прощение, меня простили бы. Моя история не очень-то красивая, и мой друг боится, что это погубит меня – и его.

– Это круто, – произносит Клаудия. – Поверь мне, я все понимаю. Когда-то я ужасно подло обошлась с лучшей подругой. До этого момента я никому не говорила, даже ей. Так что не переживай. Я, как и ты, не смогла бы на публике раскрывать свои тайны.

Я изучаю ее лицо:

– Спасибо. Я тронута. Иногда я чувствую себя каким-то чудовищем, совершающим ужасные поступки.

– Не переживай, – утешает меня Клаудия. – Не ты одна такая, подруга. – Она делает глубокий вдох и закрывает глаза, словно воспоминания по-прежнему мучительны. – Это случилось три года назад. Моя лучшая подруга Лейси как раз собиралась замуж. Четыре холостые подружки отправились напоследок в Мексику. В первый же день Лейси познакомилась у бассейна с этим парнем, Генри из Делавэра. Так мы и стали его называть – Генри из Делавэра. Он был просто обворожителен. Короче говоря, она в него влюбилась.

– Но она была помолвлена с другим.

– Вот именно. – Сидя на диване, Клаудия поворачивается ко мне. – Я думала, это одна из тех встреч на отдыхе, когда ты далеко от дома и любой новый человек вызывает живой интерес. Мы на четыре дня ездили в Канкун, и они с Генри два из них провели вместе. Я сильно разозлилась. Лейси все же собиралась замуж, к чему давно стремилась. Марк, ее жених, был надежным парнем и обожал ее. А тут она всем рискует с этим Генри из Делавэра, едва знакомым ей человеком. Мне казалось, я оберегала Лейси, но кто знает? Может быть, я завидовала ей. Вечером накануне нашего отъезда Лейси призналась мне, что сомневается насчет Марка. – Клаудия наклоняется ко мне. – Знаешь, Ханна, Лейси всегда отличалась легкомысленными поступками. Я должна была помочь ей. – Она замолкает, словно собираясь с духом закончить свою историю, и я жду, затаив дыхание. – Был жаркий вечер. Мы все набились в переполненный бар под названием «Вчера». Лейси и две другие подружки танцевали. У барной стойки остались только мы с Генри из Делавэра.

Он был неотразим. Я понимала, почему Лейси не устояла. Он засыпал меня вопросами о Лейси. Без сомнения, он действительно ею увлекся. И конечно, я знала, что он безумно нравится ей и она готова ради него все перевернуть в своей жизни. Это была катастрофа. Я не могла позволить ей все испортить с Марком. Надо было что-то сделать, чтобы не допустить эту катастрофу, так ведь?

– И ты что-то сделала, – с долей сомнения произнесла я.

– Да, я рассказала ему правду о помолвке, хотя Лейси заставила нас поклясться, что мы ничего не скажем. Рассказала, какой замечательный Марк и как Лейси обожает его, и о том, что они пригласили на свадьбу более четырехсот гостей. Я даже достала свой телефон и показала ему снимки, на которых Лейси примеряет свадебные платья. Видно было, что он страшно подавлен. Казалось бы, я наговорила достаточно, но я пошла дальше. Я наврала ему, что перед поездкой в Мексику Лейси заключила с нами пари: якобы она в последний раз влюбит в себя парня, чтобы подняться в собственных глазах. Он должен был стать для нее трофеем, только и всего. – (Я прикрываю рот ладонью.) – Да уж… Лицо Генри… Никогда не забуду. На нем было написано такое неподдельное горе.

– А что было дальше?

– Он хотел встретиться с Лейси, но я отговорила его. Сказала, что она будет все отрицать. Лучше всего в отместку просто уйти, ничего не объясняя.

– И он ушел?

– Угу. Бросил на барную стойку двадцатку и ушел.

– Они так и не попрощались?

– Нет. За границей никто из нас не пользовался сотовым. Когда она наконец вернулась с танцпола, я сказала ей, что видела, как Генри болтает у бара с какой-то девицей. Она жутко расстроилась… Я честно думала, что поступила правильно. Конечно, Лейси сильно переживала, но через день-другой она придет в себя, думала я. У нее ведь был Марк, верно? Я уверила ее – и себя, – что все к лучшему. Я спасала подругу. Она проплакала всю дорогу домой. Наверное, она действительно любила этого парня.

– И что же ты сделала?

– Было уже слишком поздно. Даже при всем желании я не смогла бы связаться с Генри, поэтому держала все в тайне. До сих пор я никому об этом не рассказывала.

У Клаудии грустный взгляд, но она улыбается. Я сжимаю ее плечо, мне ее искренне жаль.

– Она вышла за Марка?

– Да. Они прожили меньше полутора лет. Готова поклясться, она до сих пор тоскует по Генри.

Бедная Клаудия. Какая тяжкая ноша. Я притягиваю ее к себе:

– Послушай, у тебя были добрые намерения. Мы все совершаем ошибки.

Она закрывает лицо руками и качает головой:

– Не такие ошибки, от которых рушатся жизни.

Дело не во лжи. Совсем не во лжи. Нас губит не то, что мы лжем, а то, что пытаемся это скрыть.

– Так разыщи его, этого Генри! Я тебе помогу. – Я вскакиваю с дивана и иду к рабочему столу. – В конце концов, мы журналисты. Поиски будем вести среди двадцати с чем-то Генри в Делавэре. – Я хватаю блокнот и ручку. – Разместим пост об этом в Facebook и Instagram. У тебя есть его фото, так? Мы найдем его, и Лейси с Генри из Делавэра будут жить долго и счастливо… – Клаудия рассматривает свои ногти – не знаю, нервничает она или боится чего-то, но я продолжаю: – Не волнуйся, Клаудия. Пока еще не слишком поздно. Подумай только, какое облегчение ты почувствуешь, когда твоя тайна откроется.

Не знаю даже, я говорю это ей или себе.

Наконец Клаудия кивает:

– Хорошо. Дай мне только немного все обдумать, ладно?

Вот вам, пожалуйста. Клаудия Кэмпбелл ведет себя совсем как я. Она тоже загнала своего демона в западню. Как и я, она страшится того, что может случиться, если дверца западни распахнется.

Возможно, дело в слезах Клаудии, или в ее шраме, или в словах Присциллы о том, что я неэмоциональна. А возможно, просто наступил момент слабости. Я знаю только, что независимо от причины я выбираю этого человека и этот момент, чтобы распахнуть дверцу своей западни.

– Погоди, сейчас услышишь, что натворила я.