Собственность не существует в природе, но при этом является краеугольным камнем современного общества. Откуда она взялась? И как определяется, кому она принадлежит? Вот как на этот вопрос отвечает Янош Секей[82], описывая сценку в школе в бедной венгерской деревушке:

«– Скажите мне, дети… думали ли вы когда-нибудь, кому принадлежит снег?

Громкий смех.

– Никому! – выкрикнул один мальчик.

– Богу! – сказал другой.

– А если кто-то сделает снеговика из этого снега, кому принадлежит снеговик?

– Тому, кто его сделал, – доносится ответ.

– Хмм… – пробормотал учитель. – А если кто-то вспашет необработанную землю, засеет ее и будет следить за ней, чтобы она стала пшеничным полем, кому это поле принадлежит?

– Тому, кто вспахал и засеял.

– Правда? – кивнул учитель. – Скажи, Петер Балога, твой отец пашет, сеет и собирает урожай, так ведь?

– Да, господин.

– И сколько земли ему принадлежит?

– Нисколько, господин.

– Правда? – учитель сделал удивленное лицо, будто он только-только узнал об этом. – Тогда здесь что-то пошло не так, вы согласны, дети?»[83]

Этот диалог – провокационная зарисовка на философскую теорию, разработанную в XVII веке в Англии Джоном Локком. Аргумент Локка состоял в том, что право собственности на землю – а она была основным источником богатства в те времена – возникало из труда, который был вложен в ее вспашку и посев, так что ее плоды – пшеница, сено, морковь или яблоки – не были дарами Бога, природы или суверена, а творением человеческого труда. Первые люди, заставившие землю приносить плоды, приобрели моральное и, в конечном счете, формальное право собственности на землю, и поэтому по законам наследования нынешнее распределение собственности было оправдано трудом, затраченным предками. Трудовая теория собственности пришлась по нраву среднему классу, который все более скептически относился к традиционной идее, что землю распределяет король, помазанный на царство самим Богом[84].

Но что насчет «собственности» лондонских книготорговцев? Далеко не весь труд над принадлежащими им произведениями был проделан именно ими. Кроме того, книги обладают свойствами, которые нелегко вписать в общую идею собственности Локка.

Материальные блага – земля, дом, кусок говядины – могут легко быть переданы от одного владельца к другому. Их можно подарить или продать – как члены The Stationers’ Company продавали друг другу произведения. Но здесь можно заметить большую разницу. Владелец земельного участка может не дать остальным возделывать его. Обладатель куска говядины может съесть его – и все, куска больше нет. Хозяин дома может в нем жить, но тогда другой не сможет в него заселиться. Материальные блага исчерпаемы (как говядина) и ограничены в доступе (как дома). Но литературные произведения, наука и философия не являются ни исчерпаемыми, ни ограниченными в доступе. После вашего прочтения книги ее содержание не меняется. Вы можете поделиться художественным или научным произведением с кем угодно еще, и оно не потеряет своей ценности. Материальная книга может быть собственностью, как и любая другая, но ее использование – и ее полезность – открыты, неконтролируемы и не ограничены временем. Трудовая теория собственности ничего не может объяснить, когда дело касается нематериальных благ. Несмотря на эту очевидную загвоздку, аргументы в пользу строгих законов об авторском праве по-прежнему часто используют идею XVII века, что «неправильно пожинать то, что не посеял»[85].

Теория Локка предоставила аргументы таким людям, как Даниэль Дефо, который был далеко не единственным мыслителем своего времени, решительно утверждавшим, что творческие произведения по праву принадлежат тем, кто их придумал. «Книга – собственность автора, – гремел он, – она – дитя его воображения, отродье его мозга»[86]. Но даже эта звучная шутка не совсем верна и играет на двойном смысле слова «владеть»: хотя родители могут нести ответственность за своего ребенка в течение (довольно ограниченного) количества лет, они не вольны распоряжаться им по своему усмотрению; в частности, им не разрешается продавать свое дитя.

Может быть, именно поэтому эта метафора не прижилась у писателей, желавших разорвать хватку The Stationers’ Company. Они прибегали к другим аргументативным стратегиям. Самая простая из них состояла в том, чтобы уподобить разум земельному поместью и думать о поэмах и пьесах как о плодах, выращенных трудом интеллектуальных земледельцев. Эссеист Джозеф Аддисон[87], например, рассказал историю о знакомом плодовитом легковесном авторе, получавшем приличный доход от писательства, и объяснил, что «мозг, который был его поместьем, регулярно давал плоды, так же, как и земельные участки других людей»[88].

Все это, конечно, просто риторика, но она превратилась в веру, а затем в доктрину. Вопрос в том, кто на самом деле посеял семена этих плодов и откуда они изначально взялись? Ответ на него было найти не так-то просто.